Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Полагаю, мы могли бы найти и множество других примеров парадоксов такого рода. Как вы думаете, почему в 1981 году Иоанна Павла II хотели убить? Свои идеи насчет Европы были и у СССР. Созданная им антигитлеровская коалиция развалилась. Неудивительно, что папство сейчас обрело такое значение. С какой бы стороны в этом странном деле ни раздались первые выстрелы, мы не можем не задумываться о том, что удар был нанесен с Востока. Обрушение имперской идеи в Европе было подготовлено целыми веками соперничества между различными партиями папы и партиями императора, затем — между различными претендентами на статус империи, и вслед за этим — между Францией и Германией; так вот этот связанный с устремлением к крайности отказ от всяких имперских амбиций парадоксальным образом освободил папство. Освобождение это подняло ужасную волну ресентимента. Этот существеннейший феномен мы можем наблюдать сейчас своими глазами. Но кто отдает себе отчет в том, что происходит? Откровенно говоря, папа–немец, папа–европеец, который защищает разум и наконец отправляется в Анкару, для меня куда более убедителен, чем «мировой дух», которого Гегель видел проезжающим под своими окнами в Йене.

Поэтому и интересно поразмыслить об этих, выдержавших столько потрясений, веках и о франко–германских отношениях, которые по меньшей мере отчасти задавали структуру этой амбивалентности войны и мира, порядка и хаоса. Гакова цена восстановления европейской идеи, и за эту идею стоит бороться. Во Франции есть удивительные табу, некоторые темы бесят людей, они не хотят на эти темы говорить. Мы с вами уже обсуждали кризис военного героизма, идеальным симптомом которого для меня является дело Дрейфуса. Кто бы. впрочем, осмелился заявить, что могила Наполеона в Доме Инвалидов похожа на мавзолей Ленина? Да никто. Наполеон — это в буквальном смысле слова божество, как Юлий Цезарь. Но его смерть ровным счетом ничему не послужила фундаментом. Французская империя умерла вместе с ним. Его племянник перестроил Париж, чтобы попытаться о ней забыть: Йена, Ваграм, Аустерлиц, Коленкур теперь для нас — скорее проспекты, вокзалы и улицы, чем поля сражений и генералы, оставившие Францию лежать в руинах. Спустя недолгое время мы снова вспомним этот миф о «французском величии», миф о Людовике XIV и Наполеоне: его снова, хотя и на свой манер, введет в моду де Голль. Мы перешли в иную эпоху — и это, без сомнения, хорошо. Это означает исход из национальной религии. Продолжение всего, что было в голлизме лучшего, должно заключаться в преодолении некоторых голлистских мифов — например, слишком узко понятого национализма.

«Странное поражение» 1940 года

Б. Ш.: Все, что вы сейчас говорили, прекрасно согласуется с тем, на что в начале XIX века надеялась Жермена де Сталь. Вы также наметили ясные контуры того диалога между французской и немецкой культурами, что происходит изнутри устремления к крайности. Однако в ходе референдума 2005 года французы сказали Европе «нет». Было ли это последним всплеском национальной гордыни?

Р. Ж.: Быть может. Мне бы очень хотелось верить, ибо гордыня эта дурно пахнет, но к хору плакальщиков я не присоединюсь. Не следует отчаиваться во Франции. Французам еще придется поверить в Европу, а для этого — свести наконец свои счеты с Наполеоном. Но не в той постыдной манере, в какой мы отказались от празднования двухсотлетия Аустерлица — и при этом с величайшей помпой отметили Трафальгар! Нам нужно как можно скорее перестать ненавидеть самих себя — а это мы умеем лучше других. В каком–то смысле помочь нам в этом может и Клаузевиц. На самом деле, нам нужно научиться смотреть на собственную историю глазами немца. Немцы об этом размышляли больше, чем мы. Мне как–то рассказывали об одной передаче на канале Arte, о том, как хорошо там почувствовали Наполеона и его эпоху{139}. Мне это кажется чрезвычайно интересным. В начале XIX века у немцев было очень сильное переживание того, что император меняет сам ход истории. Очевидно, у него были и предшественники — взять хотя бы политические ошибки Людовика XIV — короля, который «слишком любил войну». Поэтому скорое торжество наполеоновского образца сложно назвать совершенно непредсказуемым. В повседневной жизни все занимаются своими делами. Поэтому Наполеон — это такой «смутьян, который пришел нарушить наше спокойствие, тогда как мы — добрые немцы, дружелюбные и совсем не воинственные». Атмосферы враждебности здесь еще нет — по той простой причине, что Германия еще не объединена и переносит потрясения легче, еще не так миметично. Франции страстно подражают в Пруссии, но не в Саксонии или Баварии.

Все это не имеет ничего общего с тем, во что франко–германские отношения превратятся после войны 1870 года. Любопытно — и мы с вами об этом уже вспоминали, — что мы отказываемся это замечать. Франция так и не смогла должным образом оплакать конфликт, который на протяжении двух веков был так тесно связан с Германией. Последнее «пятнышко» в их отношениях будет смыто с величайшей помпой. Мы по–прежнему хотим делать героев из всех безымянных солдат. Но мы продолжаем смотреть на Германию глазами французов, тогда как нам следовало бы взглянуть на Францию глазами немцев. Франции нужно найти в себе силы без стыда взглянуть в это зеркало, ибо такова цена миметической истории. Нам следует, таким образом, перечитывать и тщательней изучать тексты, повествующие о зачатках этого невероятного противостояния, и отказаться от однобокой националистической перспективы.

Б. Ш.: Об этой атмосфере сдерживаемой ненависти и взаимного подозрения перед Первой мировой войной, когда еще можно было, если воспользоваться терминами Клаузевица, вернуться от «враждебного чувства» к «враждебному намерению», превосходно писал Пеги. Это было во время «Танжерского кризиса», когда Вильгельм II с целью спровоцировать Францию выступил с речью в Марокко:

… два народа колеблются пред лицом события, к которому сами же и стремились: речь шла уже не о том, чтобы национальная армия билась с профессиональной, но о том. чтобы биться самим; военная служба стала обязательной с обеих сторон; две национальные армии, два вооруженных до зубов народа — бросятся ли они друг на друга? По правде сказать, оба медленно отступали; питавший имперские амбиции страх их же и сдерживал; чувства, заставлявшие немцев идти в наступление — эти же чувства заставили их обратиться вспять; эта удивительная авантюра могла кончиться скверно; случайная оплошность, отвернулась удача — и победа уплывает из рук … и даже успехи прежних побед обращаются в нуль в этой арифметике бедствия… [140]

Здесь мы видим прекрасный анализ того, как политика