Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

был избран в тот самый момент, когда экономический по своей сути «франко–немецкий двигатель» очевидно стал пробуксовывать. Важно здесь и новое имя. которое избрал для себя Йозеф Ратцингер. Бенедикт XVI, первый папа–немец, берет себе имя покровителя Европы и решает посетить Аушвиц — над всеми этими знамениями времен следует поразмыслить так, как они этого заслуживают.

Задумайтесь еще и о том, кем был его предшественник, Бенедикт XV, поднятый им из пучины забвения: этот папа был избран в 1914 году, всеми силами противостоял войне, которую считал абсурдом, не сумел ни до кого донести свои просьбы о мире. Немцы его ненавидели и называли «антинемецким», а французы — «анти–французским» папой (Клемансо величал его «бошем», это нужно запомнить), а 1 августа 1917 года сами же итальянцы исключили его из списка участников Парижской мирной конференции. Вот пример папы, чья роль в страшной войне между двумя нациями идолопоклонников оказалась забыта. Давайте, если так можно сказать, «отмотаем» еще на одного папу назад и вспомним о Бенедикте XIV, понтификат которого приходился на 1740–1758 годы; он добился примирения между Испанией, Королевством обеих Сицилий{137} и Португалией, признал права Королевства Прусского, защищал прогресс исторических и естественных наук, провел ревизию Индекса запрещенных книг и состоял в постоянной переписке с величайшими учеными своей эпохи, за что и заслужил почтение и дружбу со стороны протестантов. Становится ли для вас теперь немного яснее, что значило взять имя Бенедикта XVI? Этот папа произнес первую свою речь с балкона за год до провала Французского референдума по Конституции Европейского союза. Что означало его благословение urbi et orbi{138}, как не то, что Европа должна срочно объединяться, движимая отвращением к тому чудовищному саморазрушению, каким был XX век, что еще не все потеряно, что у нас еще есть надежда?

Исходя из этого, становится понятна ситуация с тем, что стали называть «регенсбургской речью». Папа выступает в защиту греческой рациональности, против рисков «деэлленизации».

Смысл его философской и богословской позиции состоит в том. чтобы держаться равно греческого различия и иудео–христианской тождественности. Мы к этому еще вернемся, это именно то. что подмечает Гельдерлин в таких стихотворениях, как «Патмос» и «Ватикан». В том, как папы следуют один за другим, заключено множество смыслов. Здесь можно усмотреть выдающийся пример мирного мимезиса: мимезиса, который сохраняется на протяжении всей истории двух последних веков, выступая против бесплодного соперничества интегристов и прогрессистов и за уважение к традиции, основанной на подражании Христу. Если бы догмат о папской непогрешимости объяснялся в таких миметических терминах, люди нервничали бы куда меньше. В догмах всегда следует искать антропологическую действительность: с самого своего появления христианство было основано на миметическом анализе. В этом смысле мы занимаемся не чем иным, как теоретизацией христианских прозрений. Быть католиком значит отождествлять себя с этой фигурой — символом единства, тем единичным всеобщим, что воплощено в папе. Однако отождествление, о котором мы говорим — это не просто игра духа: оно вписано в историю той ужасной войны, которую уже более тысячи лет папство ведет с империей. Жермена де Сталь лишь частично осознавала, что делает, расхваливая графа Штольберга, и именно поэтому сумела предвосхитить ту реальность, которой суждено было стать нашей. А что, если франко–германский «двигатель» становится богословским, планетарным, рациональным прямо сейчас? Признайте, что со стороны истории это было бы исключительной иронией.

Б. Ш.: Будучи гораздо больше, чем просто «ложью», романтизм для вас, таким образом, знаменует амбивалентность нестабильной эпохи, где сочетаются худшее с лучшим, священное — со святостью, а субъективизм — с трансцендентностью. Связано ли это с тем, что романтическая индивидуальность заключает в себе больше миметизма, что в то же время она станет ближе к религиозному, к тому, чтобы ухватить, как сказала Жермена де Сталь, «какое–то знание, которое ныне человеческая раса безвозвратно утратила»?

Р. Ж.: Романтическая индивидуальность «современна» прежде всего в том смысле, что способна и ухватить генезис архаического религиозного, и найти средство из него выйти. Потрясающие идеи относительно мифологии высказывал Шеллинг. Ницше тоже. Однако он не понял или не хотел понимать, что Страсти полностью преобразуют священное. В этом и заключается смысл афоризма 125 «Веселой науки». Романтики видели разверзающуюся пред ними бездну основания с ее пропитанными неразличимостью толпами, которые затем укрывала мифология в своих недрах. Начиная с Французской революции Европа погружалась в лихорадку оснований. Ее исходный толчок подхватывает Наполеон, который, воспринимая европейский континент как требующую разрешения проблему, режет его, мотыжит, нанизывает события на ниточку. Все это. конечно, завораживает, но его идея империи, древняя как Карл Великий, пошатнулась совершенно внезапно.

Я вовсе не имею в виду, что нам следовало бы говорить о Карле V! Однако следует задуматься о том, что изменилось за эти два столетия. На самом деле, если перейти прямо к тому, как я это чувствую, то европейская идея покинула Париж, Берлин, Вену и Москву ради Ватикана. В противостоянии папства и империи победило папство. И поскольку, начиная с Иоанна Павла II. оно предстало феноменом поистине планетарного масштаба, то и европейская идея разнеслась повсюду. Поэтому Иоанн Павел II, принося покаяние в Яд Вашем, и заявил о святости прав человека. Европейская идея, упрямо защищаемая сегодня папами, означает тождественность всех людей меж собой. Но будем внимательны: она может быть провозглашена только разумом, способным принять божественное, которое эта тождественность предполагает. Нам же остается только надеяться, что Церковь продолжит начатое ею дело…

Наполеон, понимавший множество важных вещей, взял, как вы помните, папу Пия VII в заложники. Начиная с этого момента все добрые католики стали считать его Антихристом. В некотором смысле он был им и раньше — и теперь мы знаем, почему. Однако этот старый спор между гвельфами и гибеллинами, о котором писал еще Данте — спор между теми, кто был за папу и теми, кто предпочитал ему императора, — возобновляется сегодня на наших глазах. Из этого–то архива его и достают. Мы уже забыли, насколько он травматичен, он даже кажется нам смешным, хотя на самом деле он бесконечно важен.

В этом смысле очень интересен пример графини де Сегюр. Эта русская аристократка, покинувшая родной Санкт–Петербург, обосновавшаяся во Франции и ставшая французской писательницей, любой ценой хотела добиться, чтобы Наполеон III гарантировал независимость Папской области! Она не понимала, что подавление временной власти — вообще лучшее, что могло случиться с папством. Наполеон III не только не гарантировал ему независимости — в 1870 году, в связи с прусской оккупацией Франции, папа снова был взят в заложники, на этот раз итальянским правительством. Эта история с папскими зуавами, к которым примкнули