Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

будет совершенно опустошительной, но все же не горькой. Я вспоминаю сейчас о меланхолии ее последних лет и вялом участии в Реставрации. Ее влияние — по крайней мере, на французские литературные круги, — было невероятным. Мне представляется, что восстановление кафолической идеи происходит именно из того, что обе стороны сопротивлялись национальной ненависти, и свой вклад в это восстановление внесли те, кто понял, что в этом диалоге заключается самая суть Европы.

Б. Ш.: Считаете ли вы идеи Жермены де Сталь близкими вашим?

Р. Ж.: Нам следует приглядеться к ним еще немного поближе. Ибо уже то, что мы находим у нее «миметические» прозрения, ставит под вопрос ценность всей моей теории! Я, на самом деле, всегда говорил: лишь великие романисты знали, что подражание ставит на кон, и что понимание миметизма было необходимо для романического творчества. Но Жермена де Сталь была скорее теоретиком, чем романисткой. В европейских салонах ей довелось увидеть подражание в действии, но знание о нем она употребит лишь на то, чтоб питать им мстительный дух. В этом — вся двусмысленность полемистов, которые зачастую кончают тем, что ставят свои идеи на службу «собственной» истине. Однако же нам следует вернуться к ее размышлениям о религии, которые, как мне представляется, связаны с ее осознанием миметизма. И в этом плане ее анализ мне. разумеется, близок. Я чувствую, что она предвозвещает формирование науки о человеке. Сказанное ею, к примеру, о Франции. когда она находилась под влиянием императорского двора, подошло бы и для всех современных обществ:

Во Франции, как мне кажется, дух подражания стал основой социальных связей, и если ему не удастся уравновесить собой нестабильность социальных институтов, наступит хаос [124].

Это, брошенное ею едва ли не походя, замечание отличает редкая глубина. Мы с вами говорили о Токвиле. Ее идеи относительно основополагающего характера подражания идеально совпадают с тем, в чем мы. благодаря антропологии конца XIX века, с тех пор так продвинулись. Жермена де Сталь сильно опережает свою эпоху. Она заявляет, что беседа остается последним социальным институтом в то время, когда все остальные разваливаются на части: это в каком–то смысле институт исхода из всяческих институтов. Находя его забавным, она признавала и его эффективность: в основе инновации лежит подражание. Фактически беседа является модальностью мира внутренней медиации, где никакая слава не вечна — она появляется и сразу исчезает. — и где героическим образцам сложно удерживаться на плаву, потому что любая исключительность становится подозрительной. Селимена была права и насчет мизантропа, и насчет юных маркизов. Во Франции, пишет Жермена, «искусство быть чему–то причиной» как раз и является тем самым опосредованием между вульгарным и утонченным.

Что мы, со своей стороны, можем отсюда вывести, как не то, что столь типичное для мира внутренней медиации явление, как беседа, является достаточно гибким и живучим, чтобы позволять французскому духу избегать очарования вышедших с тех пор из моды героических индивидуальностей? Французский миметизм универсален: ему удалось сконструировать удивительную защиту от фиксаций на отождествлении с кем–то одним, из которых и вытекают миф, ресентимент, «героическое руководство». Жермена де Сталь, очевидно, имеет в виду донаполеоновскую Францию, она ностальгирует по XVIII веку, когда противника убивали, подойдя к нему в упор, а «война в кружевах» была, по выражению Клаузевица, чем–то вроде «вооруженной беседы». Придуманный ею образец, тем не менее, не выглядит сколько–нибудь действенным. И именно нехватка этого — быть может, последнего из всех, — образца и характеризует немцев, неспособных, как она полагает, нащупать золотую середину между вульгарным и утонченным. Эго отсутствие опосредования происходит из отсутствия культуры парламента. Пруссаки, если они не заняты войной, увлечены коммерцией: пока они не защищают «утонченные» интересы, они довольствуются личными заботами, даже если те вполне «вульгарны». Для Клаузевица же коммерция — это, как мы видели, модель общества. Условный пруссак, идеальным воплощением которого он является, с головой погружен в обмен и взаимность — а это одно и то же, между ними нет никакой разницы, кроме количественной. Между обменом товарами и обменом ударами не находится места для обмена идеями. Следует думать, что Клаузевиц, вынашивая идею своего трактата, был глубоко одинок. Немаловажно также, что эта книга при его жизни так и не была ни закончена, ни тем более издана. Он не был завсегдатаем салонов. В этом — темная, исполненная гвалта и злобы сторона его уединения, и этим–то его уход от мира и отличается от геладерлиновского.

После 1815 года вопрос об отсутствии опосредования между вульгарным и утонченным для Жермены де Сталь, однако, теряет какое–либо значение. Обратите внимание на сам тон одного из ее замечаний, добавленных к французскому изданию «О Германии»:

Должна сказать, что эта глава, как и вся остальная книга, была написана в эпоху совершенного порабощения Германии. С тех пор германские народы, пробудившись от сна. предоставили своим правительствам силу, которой им когда–то недоставало, силу сопротивляться мощи французских войск — и мы видели, на что в этом мире способно мнение, если оно находится под героическим руководством властителей и простого народа [125].

В этих словах можно, конечно, усмотреть и настоящий демократический символ веры. В том. что Жермена называет «героическим руководством властителей и простого народа», присутствуют, тем не менее, все элементы реформы, какой Клаузевиц хотел для Пруссии: ему представлялось, что обеспечить внутреннее единство страны, разрывавшейся между французским идеалом и национальным гением, может лишь военная меритократия. Осуществление этой реформы зависело от формирования героического образца, который, как мы видели, представляет собой один из основных предметов рассмотрения в «О войне». Мы также видели, что этот образец способен высвободить такие силы, о существовании которых никто и не подозревал. Поэтому теперь мы с вами должным образом предупреждены об опасности подобных фантазий.

Жермена де Сталь была похожа на всех тех романтиков, которые оказались неспособными предвидеть будущее именно в силу того, что они перед ним преклонялись. Все они играли с ресентиментом, как дети играют с огнем. Все они. каждый по–своему, свидетельствовали о том, насколько сложно мыслить изнутри миметизма, изнутри медиаций, когда те становятся столь неустойчивыми. Мне, знаете, кажется, что все эти блуждания, какими бы удивительными они порой ни были, поднимают некий важнейший вопрос, и лишь религиозное способно нам дать на него ответ. Жермена де Сталь прекрасно видела инстинкт подражания; стремилась же она, и притом безо всякой меры, напротив, к индивидуализму и инновациям. В своем последнем упоминании немецкого «энтузиазма», противопоставленного ею закостенению французских интеллектуалов, она рискует утратить свою миметическую интуицию. Переход от священного к святости не имеет с таким энтузиазмом ничего общего. Наша идея «глубинной