Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Я никогда ничего о ней не писал. Ее романы, знаете ли, это какой–то кошмар! Робер Доран, однако, открыл мне глаза на ее талант к литературной критике. Она весьма миметически понимала литературу, в связи с чем я и решил приглядеться попристальней. И с этой точки зрения в ее книге «О литературе» и впрямь попадаются удивительные места. Здесь прежде всего следует вспомнить, что именно Жермена де Сталь изобрела такой жанр, как эссе на литературные и социальные темы. В этот столь трудный для Европы период она пытается диагностировать, чем та больна. В дискуссию о культуре, политике и социуме она вводит литературу — словом, изобретает сравнительный и междисциплинарный подход. Очевидно, что такую свободу тона и движений она обрела лишь на пути подражания, пройдя сквозь горнило взаимности человеческих отношений.

Ее подход к изучению народов и культур полон глубоких прозрений: то, как она чувствовала, например, основополагающую роль религии — это нечто абсолютно новое. Если французский классицизм противопоставлял себя немецкому романтизму так же, как «северная» литература противопоставляла себя «центральной», стоит подумать, чем же они различаются: оставляя в стороне франко–германскую взаимность, Жермена де Сталь пытается определить отношение между двумя этими культурами — тот мост, которого Гельдерлину и его соотечественникам так и не удалось построить. Она, таким образом, вобрала в себя все лучшее от Монтескье: исключительную способность видеть, что в национальных клише присутствует–таки доля истины. Она почувствовала, что отношения между Францией и Германией стали самой сутью Европы: бороться за примирение этих двух стран означало спасать ее от отречения, то есть от саморазрушения. Жермена де Сталь говорила на двух языках и обладала очень интимным знанием обеих стран. Если до Бодлера у кого–то и было чисто культурное видение католичества, так это у нее.

Жермена де Сталь была дочерью Неккера и жила в Женеве — континентальном убежище для всех, кто скрывался от европейских конфликтов. Ее высокое положение давало ей определенные преимущества, которые она использовала для исследования терзавших Европу событий. Свое внимание она сосредоточит на том неизбежном ответе, который Франции должна была дать Германия. Она ходила по тонкому льду. Наполеон, как можно предположить, испытывал в ее отношении некое миметическое раздражение. Ему не хотелось давать ей себя соблазнить; в этом плане у него не было слабостей Бенджамена Констана! «О Германии» вполне могла быть написана ею исключительно назло императору. Есть в этой ее реакции что–то современное — это реакция медиа, пропаганды. Наполеон понимал, что классицизм, в отличие от немецкого и английского романтизма — тех двух образцов, что французы изберут для себя после Венского конгресса, — служит интересам империи. И вот мы вступаем в эпоху «готических» романов! Поэтому Наполеон и вдохновлял всех этих дряхлых, зачахших классиков, по–прежнему не выпускавших из рук трагедий Вольтера. Для наполеоновского интеллектуального мира они были типичным явлением. Император знал, что романтизм — враг французского классицизма, а эти интеллектуалы, напротив, не видели вокруг себя ничего, но следовали за ним: им давали хорошие места и платили как префектам. Благодаря этому линия обороны классицизма была надежной.

История одной только «О Германии» достаточно красноречива. Французское издание книги вышло в июне 1813–го, непосредственно перед отречением Наполеона и возвращением Жермены де Сталь из Лондона в Париж. Эти годы изгнания были определяющими — и не только для французской литературы. Фактически она объездила всех самых значительных немцев своего времени. Итак, она возвращается в Париж, где будет принимать у себя впечатляющее количество известных политиков и даже военных — ее салон посещал Бернадот. Все ее слова и поступки были направлены против Наполеона. Именно поэтому она стала объектом исключительного внимания со стороны императора: это подтверждается как множеством принятых против нее полицейских мер, так и столь бодро перенесенным ею вынужденным изгнанием. Это поистине женщина из романа — внушавшая страх Наполеону, устраивавшая бесконечные сцены Бенджамену Констану, имевшая детей от многих других. Тот факт, что все как один описывали ее некрасивой и мужеподобной, постоянно наталкивает меня на мысли о фантазмах, окружавших Марию–Антуанетту. Бенджамен Констан, пытаясь освободиться от ее власти, причинил ей немало боли своей «Сесилью». Она кончит тем, что практически воплотит в себе все стереотипы относительно жертвы преследований: ее щедрая сексуальность станет чудовищной, а невероятный ум сделает из нее что–то наподобие андрогина. В парижских салонах на нее, конечно, смотрели как на засланную врагом предательницу–шпионку, новую «Австрийку». Вполне возможно, что ее неприязнь к Наполеону была вызвана в том числе и этим.

Мне бы хотелось вписать Жермену де Сталь еще и в великую феминистскую традицию, восходящую к Селимене с ее сатирой на интеллектуалов: Жермена де Сталь воплотит в себе то, что предвидел Мольер. Его «Мизантроп» — сильнейшая критика из всех возможных: уже на заре появления французского интеллектуала Мольер определяет его как чистый дух противоречия в вечных поисках хоть какого–нибудь самоопределения. Дух противоречия и в самом деле создавал во Франции какое–то возбуждение, которое пытались выдавать за «творчество» и «инновации». В своей пьесе Мольер навеки запечатлел разложение определенного рода интеллектуальной жизни, которое вскоре назовут «классицизмом» и «духом салонов». Развивалась в XVIII веке и негативная мысль — во главе ее был Альцест. У Гегеля мы видели эту негативность в деле: мы видели также, что «отрицание отрицания» не приводит к happy end'у, как в старых фильмах. Деконструкции с ее отказом от референции и реальности, выраженным в формуле «все есть язык», предстоит стать предельным выражением этого духа.

Вслед за Селименой Жермена де Сталь обнаруживает истину интеллектуала, совпадающую с истиной салона. «Максимы» Ларошфуко — пособие по мизантропии, а «Принцесса Клевская» — великий мизантропический роман. Основной конфликт в пьесе Мольера происходит между тем, кто нашел себе место в жизни — и кому это не удалось, тем, кто как следует понял законы общества — и кто выставляет себя его жертвой. Селимена узнала секрет Альцеста и от этого открытия будет страдать до конца пьесы. Сущность его выражена всего в нескольких строках:

Как? Вы не видите, что дух противоречья

Способен вызвать в нем приливы красноречья?

Он должен выказать свой несдержимый жар:

Противоречие — его особый дар.

Ужасно для него общественное мненье,

И соглашаться с ним — прямое преступленье.

Он опозоренным себя навеки б счел,

Когда бы против всех отважно не пошел!

Честь спора для него так истинно желанна.

Что спорить сам с собой привык он постоянно:

С своими чувствами готов