Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

между армией и остальной Пруссией прекрасно описала Жермена де Сталь, но она так и не поняла, насколько опасно сводить все к нему: политика прусских реакционеров рубила на корню все надежды на реформу, к которой так стремились Клаузевиц, Шарнхорст и Гнейзенау. Для понимания этого феномена достаточно задуматься о войне в Алжире и о разнице между военными, готовыми отступить — и теми, кто хотел продолжать сражаться.

Здесь мы имеем дело с отождествлением, опустившимся до уровня подражания. Отсюда и странный магнетизм клаузевицевского текста, и то исключительное удовольствие, получаемое нами от чтения фраз вроде этой: «Потери, понесенные Блюхером, были почти равнозначащи поражению, вследствие чего Бонапарт приобрел над ним такой перевес, что отступление Блюхера к Рейну едва ли подлежало сомнению, так как в этом направлении он не мог получить существенных подкреплений». Кто это говорит — Клаузевиц или Бонапарт? Они оба, потому что подражание здесь становится абсолютным — в то время как для того, чтобы работать исправно, ему следует переходить от одного образца к другому. Воскрешение Наполеона в тексте его критика остается для нас без последствий. Нельзя, тем не менее, отрицать, что фиксированное на одном–единственном образце отождествление обладает огромной притягательной силой, и что текст Клаузевица обладает способностью со временем завораживать все сильнее. Неподготовленный читатель в этом месте мог бы подумать, что если бы сейчас Наполеон отступил за Рейн, тогда бы…

Б. Ш.: Англичане бы все же не сплоховали!

Р. Ж.: Англичане не были заворожены Наполеоном. В этом, на самом деле, и состояла их сильная сторона. Обособленность Англии от остальной Европы предоставляла ей отличные возможности для коммерции, но также и тормозила миметическое заражение. В этом преимущество морского колониализма перед континентальным. Об этой романической страсти Клаузевица к своему образцу никто не говорит ни слова. Это же относится и к французскому наполеонизму, но здесь все сложней и запутанней, потому что Наполеон — наш герой. Зато Лиддел Гарт не хочет слышать о завороженности Клаузевица вообще ничего. Весьма по–английски, все англичане очень разумные и очень скучные. В этом отношении замечателен Жюльен Грин, который одновременно был от Англии в безумном восторге и говорил, что нет никого скучней англичан, потому что страсти в них нет ни на грош. Поэтому в плане политики они ясно видели чужой миметизм, но сами были ему не подвержены. Вспомните, как говорил Черчилль: «Мсье де Голль, между Европой и океаном мы всегда выберем океан». С другой стороны, романическая страсть Клаузевица — это прекрасная школа миметизма. И тем не менее, его текст не демонстрирует превращения завороженности во враждебность: Клаузевиц начинает восхищаться своим соперником. Любой кабинетный стратег кончил бы тем же.

Б. Ш.: Клаузевиц не писал романов, и то внутреннее освобождение, которое вы называете «романическим обращением», не было ему знакомо — хотя в его тексте, как мы видели, и встречаются некоторые совершенно литературные повороты. Можем ли мы еще говорить о рациональных образцах, когда миметический имеет над ним такую власть?

Р. Ж.: Полагаю, что да. Я продолжаю считать Клаузевица весьма умелым и глубоким писателем — даже притом, что ему постоянно угрожает его собственный энтузиазм. В том, чтобы подражать рациональному образцу, нет ничего невозможного. Я даже думаю, что такое подражание вполне может быть и реальным, и искренним. Говорить, будто бы Клаузевиц «не верит» во Фридриха II как в образец, неинтересно, это был бы какой–то психоанализ. Напротив, он устремляется к нему всеми фибрами души, и эти две стороны у него на самом деле не противоречат друг другу. Каждая из них в некотором смысле утяжеляет вторую. Клаузевиц не осмелился бы сказать: «Ах, если бы Фридрих II и Наполеон были одним человеком…» Он живет в реальном мире и знает, что этого быть не может. Единственное, что он себе позволяет — предположить: в ту эпоху, в которую мы вошли, если хочешь выиграть сражение, лучше вести себя как Наполеон. Непревзойденным образцом для этого пруссака остается Франция. Поэтому следовало бы сказать, что его рациональный образец фатальным образом ведет к миметическому. Это едва ли осознаваемое движение демонстрирует нам, как трудно бывает избежать такого рода неврозов. Клаузевиц всегда знал, что Франции удалось преуспеть в том, к чему Пруссия еще только подступалась, — в создании уникальной армии. Завершить объединение Франции могла лишь всеобщая воинская повинность. Для Клаузевица такое объединение претворялось в жизнь посредством королевской политики централизма. Относительно будущего Токвиль усматривал в этом только негативные стороны и был совершенно прав. Клаузевиц же оценивает скорее непосредственную мощь, которую она дает Наполеону: французская система как на блюдечке предоставила ему армию вчетверо более мощную, чем все армии мира. С ней он сможет биться против всей Европы.

Поэтому «удивительную троицу» следует рассматривать как сочетание — но не синтез, — этих двух образцов. Клаузевиц попеременно то схватывает эту формулу в качестве рационального образца, то проживает ее в качестве миметического. Однако если он всегда склоняется к какой–то одной стороне, это вовсе не значит, что другой нет. Клаузевиц одержим Наполеоном, а не Фридрихом II. Прусский король для него — это, если угодно, тяжелая артиллерия для борьбы с императором. Фридрих для нею очень даже существует, но ему все же далеко до императора, даже побежденного. Клаузевиц упрекает Бонапарта в авантюризме потому, что сам хотел бы быть, как он. Его жизнь не была похожа на роман — и он хочет присвоить себе наполеоновскую.

Следует особо отметить, что Клаузевиц свою книгу так и не дописал. Если бы он подражал Наполеону чуть меньше, то смог бы создать с ним дистанцию и сравнивать его с кем–то еще. Но жизнь Клаузевица, вероятно, была непростой. Если бы мы писали о нем роман, то для объяснения его наполеонизма нам следовало бы вернуться к тому моменту, когда ему было двенадцать лет и он был знаменосцем. Какие удивительные вещи он должен был видеть, если видел Вальми! Гете тоже видел Вальми и изрек знаменитую фразу: «Здесь и отныне началась новая эпоха всемирной истории». Он мог воочию наблюдать смену времен. Что же касается нашего автора, нам не следует отказывать ему в некотором лиризме. Страстно любившему все военное двенадцатилетнему мальчику это должно было казаться весьма увлекательным. Тогда–то он и получил эту душевную травму. Мы имеем дело с великим писателем ресентимента — быть может, одним из первых современных писателей такого рода. Становясь на точку зрения противника, он рассказывает о французской кампании даже точнее всех прочих: зачастую описания, основанные на ресентименте, оказываются более реалистическими, чем претендующие на «историческую объективность».

Нам следует поближе присмотреться к пассажам, где Клаузевиц говорит о ненависти,