Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

поскольку до него никому и в голову не приходило приписывать этой народной страсти такое значение для войны. Все только снисходительно усмехались над тем, что думает этот деревенщина, хотя это была скорее парадоксальная точка зрения запоздалого аристократа. Военный гений вбирает в себя и направляет энергию народа. На языке моей теории это называется точкой зрения толпы, ополчившейся против кого–то третьего. Разглядеть подобное отношение, когда имеешь дело с мифами, крайне сложно. В этом плане клаузевицевский текст, открывающий столь древние механизмы в то время, когда война как социальный институт оказывается уничтожена, нас буквально залавливает. Поэтому Клаузевиц настаивает на том, что важнейшим событием Революции было введение всеобщей воинской повинности. Ресентимент позволил ему создать свою систему и обратить внимание на то, чего не замечали военные теоретики до него: аристократии больше нет, современные войны уже не являются ни игрой, ни искусством, а становятся чем–то вроде религии. В описании феноменов взаимодействия Клаузевиц ушел за тысячи лье от героического лиризма своих современников Гегеля, Фихте и Шлегеля. Его подражание Наполеону было достаточно глубоким, чтобы подвигнуть его на этот анализ.

Представьте себе на мгновение невысокого корсиканца в бытность его в военной академии, в которой он не задержался, потому что был слишком талантлив. Там он, должно быть, пережил немало ужасного, но никому и никогда об этом не говорил. Клаузевиц, как и Наполеон, был отщепенцем, и его дворянство было весьма условным. К концу жизни ему удалось стать более знатным благодаря хорошей карьере, но положение это было довольно искусственным. Что ж, еще один повод для его сослуживцев считать его «не вполне пруссаком» — точно так же, как и Наполеона считали «не вполне французом». Но Клаузевиц, судя по его жизни и незаконченной книге, по характеру был одиночка — и это, без сомнения, из–за излишней своей дотошности.

VII. Франция и Германия

Путешествие Жермены де Сталь

Б. Ш.: В ходе нашей беседы Клаузевиц предстал как писатель, преодолевший границы своей области знания. Не ограничиваясь военным делом, его работа примыкает также к литературе и антропологии. Трактат «О войне» фокусируется на фигуре Наполеона так, что подводит нас к самой сути европейской проблемы, а именно — франко–германским отношениям. Занимавшие Клаузевица вопросы стиля не помешали ему, однако, впасть в то, что вы называете «ложью романтизма» — в скрытое подражание одному образцу. Нам удалось также вписать клаузевицевский случай в историю желания, смысл которой заключается в интенсификации миметизма в качестве двигателя человеческого поведения. Эта все возрастающая опасность оказывается связана с тем, что в глобальном масштабе мы называем устремлением к крайности. Перед лицом этой опасности необходимость незамедлительного сопротивления миметизму вырисовывается для нас весьма ясно. Вам же в связи с этим поворотом удалось внести еще несколько штрихов в тот проект, реализацией которого вы занимались с самого начала.

Опубликованная вами в 1961 году «Ложь романтизма и правда романа» в свернутом виде вмещает всю вашу работу: это книга, которая свидетельствует о двойном обращении — к правде романа и истине христианства. Романический гений, по вашему определению, выступает против основанного на мнимой автономии наших желаний «обмана» и единственно способен разглядеть их скрытых медиаторов: я хочу чего–либо лишь потому, что этого хочет или хотя бы может захотеть другой. Если этот другой удален от меня во времени и пространстве (так что в пределе совпадает с самой культурой), мое желание будет мирным и почти что «естественным». Стоит этому другому, напротив, приблизиться и стать реальным или предполагаемым соперником, как мое желание слетает с катушек: я начинаю в исступлении цепляться за свое отличие. Корень всех социальных институтов, единственной функцией которых является сдерживание насилия — это поединок. История, однако, демонстрирует эрозию этой «человеческой природы»: мифологический обман, выбалтывая собственную тайну, по прошествии многих веков становится «романтическим», в котором ресентимент становится видимым. Это величайшая находка XIX века. Именно этой эпохе, когда основополагающие насильственные механизмы культуры начинают наконец проявляться, и принадлежит Клаузевиц.

В ходе нашей беседы вы показали, насколько были близки романтической чувственности и даже не постеснялись сказать, что читать «О войне» вам помогала любовь к Шопену. Именно благодаря этому лихорадочному исканию вы смогли, таким образом, открыть «вещи, сокрытые от создания мира». В этом сродстве и отречении и заключается парадокс вашей позиции. Возможность того, что могло бы стать «глубинной медиацией» — поворотом от насилия к примирению, — вы усматриваете непосредственно внутри нашей невероятно нестабильной вселенной. Поэтому теперь нам следует обратиться именно к романтизму, но не как метафоре миметического желания, а как исторически имевшему место движению, с которым, как вы полагаете, и была связана двусмысленность тех отношений, что завязались между Францией и Германией. На заре XIX века эту двусмысленность воплотила в себе одна выдающаяся женщина: Жермена де Сталь. Ее эссе «О Германии», опубликованное в 1813 году, не только во многом послужило отправной точкой французского романтизма, но и продвигало идею, что только франко–германский диалог может спасти истерзанную наполеоновскими войнами Европу.

Р. Ж.: Эти первые десять лет XIX века были очень насыщенными. В них можно разглядеть все знамения будущего — а именно то, как из–за этого самого франко–германского узла поколеблется вся Европа. Почему Гельдерлин покинул Бордо? Потому что лучше кого бы то ни было чувствовал провинциальность немцев. Но о Франции он не говорит ничего. Достаточно наивный, чтобы верить в идеалы Французской революции, он очень страдал от отсутствия диалога между этими двумя странами. Он не замедлил вернуться в Тюбинген, где после 1806 года мог бы встретиться с мадам де Сталь, которая в то время в целях своего исследования общалась с Гете, Фихте, Шиллером и Шлегелем. Эта встреча должна была произойти — но не произошла.

Отправленная в изгнание Наполеоном, Жермена де Сталь отправляется в Германию, чтобы продолжить там свою литературную и политическую войну. Гельдерлин, ушедший в молчание — и причины этого ухода мы с вами пытались прояснить, — проходит мимо нее. Здесь начинаются недоразумения. Мы точно знаем, что французский романтизм возник благодаря ее эссе «О Германии». Но могла ли эта книга по–настоящему запустить процесс франко–германского диалога? Молчание Гельдерлина заставляет нас в том усомниться. Жермена де Сталь хочет покинуть пустыню, которую оставил после себя в Европе Наполеон, и чувствует, что наиболее серьезное влияние его действия оказали именно на Германию. Но вовлекая величайших из немцев в игру против французского классицизма, она лишь подливает масло в огонь этой ненависти. Не будем забывать наполеоновских попыток использовать классицизм в чисто политических целях. Поэтому именно к Жермене де Сталь нам