Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

ни Наполеоном, ни императором. Бонапарта имитировать куда проще, потому что он больше не представляет угрозы, но все еще исключительно велик — и теперь его мастерством можно наслаждаться спокойно. Подобное подражание предполагает, что вместо того, чтобы свободно переходить от одного образца к другому, теоретик шаг за шагом следует одному и вслед за ним проходит его кампании — словом, сам становится Бонапартом.

Клаузевицу недостает дистанции Сервантеса или Стендаля, персонажи которых также подражают тем или иным образцам. Он и не подозревает о том, что наполеоновский метод, которому столь раболепно следует Жюльен Сорель, приводит героя на эшафот. С французскими критиками Наполеона он схож тем, что также склонен забывать период его императорства и говорить о Наполеоне. каким тот был в самом начале и в самом конце. Образ еще молодого или уже побежденного человека позволяет лишний раз подчеркнуть его доблесть. Располагайся победа между этими двумя крайностями, ее уже нельзя было бы рассматривать как «подарок небес». Иные баталии Наполеона были слишком масштабны, в них билось слишком много народу: бои при Ваграме и Фридланде обернулись бойней, они были даже чересчур современны. Исключительная личность оказывается поглощена собственным же великим войском.

Клаузевиц подбирается к Наполеону, словно настраивает объектив фотокамеры: его подход — в меньшей степени критический, чем кинематографический. И он никоим образом не желает отказываться от этого эффекта. Есть в такой эстетике завороженности что–то от Лени Рифеншталь. Однако Клаузевиц заворожен отнюдь не Наполеоном, а Бонапартом: не побежденным в Фонтенбло, а победителем Кампо Формио. Французскую кампанию он уравновешивает памятью о битве при Аркольском мосту и пытается присвоить себе гений Бонапарта, чтобы сработать лучше Наполеона! Это совершенно захватывающий феномен. Когда не без помощи Бисмарка обстоятельства для возвращения «О войне» на первые роли стали благоприятными, его Бонапарт заинтересовал Людендорфа — мы об этом уже говорили. Прямолинейность созданного Клаузевицем образца, которому недостает гибкости и поэтического мерцания китайских трактатов, представляет собой определенную опасность. Его основное стремление заключается в том, чтобы выйти из «геометризма», свойственного его предшественникам. С другой стороны, чего он добился, перейдя от математического к миметическому? Здесь мы подошли к самой сути парадокса: чем лучше мы понимаем механизмы насилия, тем больше освобождаем его от уз. Перестать управлять насилием — означает лишиться силы, и притом надолго.

С «Мемориалом святой Елены» Клаузевиц, в отличие от Жюльена Сореля, был, без сомнения, незнаком. Собственный трактат он пишет как бы вместо императорского. Здесь нам, конечно, вспоминается Достоевский с его «Записками из подполья». Клаузевиц постоянно пытается сопротивляться воздействию, которое оказывает на него образец, но ему это не удастся. Во время французской кампании, незадолго до взятия Парижа, Наполеону удалось достичь существенных успехов против Блюхера, генерала Ватерлоо. Клаузевиц говорит, что если бы Наполеон, разбив Блюхера, не дал ему бежать ради выступления против Шварценберга, которого он считал не слишком способным генералом (здесь чувствуется его презрение к австриякам), так вот если бы Наполеон вместо этого продолжал преследовать Блюхера, то загнал бы его за Рейн — и остальные обратились бы в паническое бегство. На месте Наполеона Клаузевиц выиграл бы во французской кампании!

Здесь есть один потрясающий пассаж. Очень романтический. Некоторую отвагу, чтобы не всю ее отдавать Наполеону, он признает и за Фридрихом II — но такого порыва в нем нет. В случае Блюхера, говорит нам Клаузевиц, Наполеон обманулся, он преувеличил опасность со стороны Шварценберга, а если бы он обратил все свои силы против Блюхера — его настоящего врага, истинного пруссака, — то удача оказалась бы на его стороне. Даже если бы Шварценберг слишком продвинулся по направлению к Парижу, на это не стоило обращать внимания. Нужно было добить пруссаков. Наполеон разделил армию Блюхера таким образом, что сражался уже с отдельными ее частями. Гению Наполеона и Клаузевица следовало продолжать бой, решившись оставить другие полки без защиты. Значение имеет только успех, а престиж этой победы оттолкнул бы от Германии всех ее союзников.

То, как Клаузевиц пытается перенаполеонить Наполеона, замечательно. Об этом мы читаем во второй части трактата, и в драматическом плане это наиболее интересные его пассажи. Ретроспективно Клаузевиц становится советчиком, заместителем, субститутом Наполеона. Он договаривается до того, что даже взятие Парижа для Наполеона не имело бы особенного значения, если бы тот об этом так не заботился. Для того времени это было более верно, чем для нынешнего, потому что столица для нас сегодня представляет собой удивительный коммуникативный и информационный центр: тогда же ее значение было несколько меньшим. Наполеон выказал все свои лучшие качества, но войска его были столь малочисленны, что в итоге он был разбит. Охваченный своей страстью. Клаузевиц заявляет: ошибка Наполеона заключалась в том, что он был недостаточно Наполеоном. Будучи столь близким к своему образцу, субъект стремится завладеть не его вещами, а его бытием или, говоря словами Клаузевица, его «счастьем». Здесь мы, таким образом, сталкиваемся с очень частной формой рациональности, которую он противопоставляет псевдонаучным методам современных ему стратегов.

Начнись французская кампания в 1796 году и в Италии, Наполеон преследовал бы Блюхера вплоть до победного конца — подобно тому, как некогда он перешел через северные Альпы и стал угрозой для Австрии. На то, чтобы принять мир в Кампо Формио, у него была масса причин. Этот мирный договор был очень умеренным, однако тогда он был готов на все. Клаузевиц приписывает его позиции исключительное значение: юноша решился на то, что не решился бы повторить человек зрелый. Поэтому в период французской кампании Наполеон лишь вновь приобрел кое–что из своих прежних качеств. Кампо Формио вызывает в Клаузевице ностальгию. Пассажи, где говорится о конкретных военных кампаниях — о них в то время знали все, — перемежаются иногда кусками теории. Но даже и в них примеры, связанные с Наполеоном, встречаются втрое или вчетверо чаще любых других. Разумеется, он приводит в пример Швецию, Густава Адольфа или Тридцатилетнюю войну. Однако по–настоящему важными ему представляются лишь современные войны: в период войны за испанское наследство ружья были еще не столь совершенными, как во времена наполеоновских войн. Классические примеры оказываются здесь недостаточно актуальными.

Как любой охваченный миметическим желанием человек, Клаузевиц то увлекается наполеоновским образцом, то уходит в другую крайность и проникается к нему чудовищным отвращением. Это происходит внезапно, и наполеоновский образец начинает уступать образцу Фридриха И. В одном пассаже Клаузевиц хочет сделать Бонапарта и из него тоже: речь идет о большом плане пруссаков по завоеванию Силезии. Он говорит, что действия, предпринятые тогда Фридрихом — марш из такого–то места в такое–то и так далее, — следует считать безрассудными, но совершенно необходимыми. Короля Пруссии может спасти