Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

мир давно бы развалился. Не следует говорить, будто сегодня не существует легитимного и здорового политического действия. Но сама по себе политика неспособна сдерживать устремление к негативной неразличимости. Каждый из нас должен взять на себя ответственность за сдерживание худшего, и сегодня — более, чем когда–либо: мы вошли в эсхатологическое время. Из всех доселе существовавших миров наш — одновременно и хуже, и лучше всех.

Говорят, мы все больше убиваем невинных жертв — но и спасаем, мы больше, нем спасали когда–либо. Больше становится и того, и дру гого. Откровение предоставляет прекрасные и ужасающие возможности. Существенно здесь то, что Писания провозглашают некую историческую необходимость.

Б. Ш.: Но ведь разобщение индивидов, замкнутых каждый на своем образце, свидетельствует о спаде, о неудаче движения к примирению, заявленного в христианстве, а современное общество — его прямой наследник. К такому выводу, как кажется, должна склонять вас апокалиптическая перспектива. Чтобы избежать худшего, нам остается лишь изыскивать пути, но пути эти могут быть только индивидуальными. Именно поэтому Бергсон говорил о «героях и святых» как об исключительных личностях, способных открыть свою группу всеобщему. Если мы и правда хотим отвергнуть войну, такая перспектива должна оставаться осуществимой: подлинный герой — тот, который готовится к худшему, а не претворяет его в действительность.

Р. Ж.: Ваш героизм служит ответом на мой дилетантизм: ведь я все время перескакивал от одного порядка к другому, от насилия к примирению и обратно. Ваши слова вынуждают меня не задерживаться, как я собирался только что сделать, на поединке, а заглянуть по ту его сторону…

Б. Ш.: Отношение — то, что вы называете благой трансцендентностью, — открывается изнутри взаимности, но о «мирной взаимности» не может быть и речи.

Р. Ж.: Соглашусь с вами — теперь мы можем говорить лишь о внутренней мутации миметического принципа, неавтономности наших желаний. И тут мне бы хотелось сказать, что героизм — это не более чем литературный сюжет, и он должен таковым оставаться. Мне кажется, мы могли бы назвать его рациональным образцом. Такой образец пытается противопоставить себя образцу миметическому, неизменно завязанному на одной фигуре, которая становится соперником или препятствием. Рациональный образец не может заградить пути миметизму: как не устает напоминать нам Клаузевиц, его закон непреложен. Дивергенция этих двух образцов свидетельствует о том, что мы определенно перешли от внутренней медиации к внешней. Почему Французская революция и наполеоновская тотальная мобилизация соответствуют этому переходу от одной эры подражания к другой, хорошо понятно. Это внезапное ускорение было схвачено Клаузевицем в его концептах поединка, взаимодействия и устремления к крайности, описывающих одну и ту же реальность. Европа была охвачена устремлением к крайности именно потому, что Франция и Германия подражали друг другу столь яростно и превратились друг для друга в препятствие, которое нужно преодолеть.

Но эти рациональные образцы, тем не менее, не устарели. Они позволяют помыслить оборотную сторону поединка, которую я называю Царством. Они соответствует тому, что Паскаль называл «порядком духа», необходимому для перехода к «порядку любви». Они не в силах переменить ход вещей, но могут помочь его понять. Миметические же образцы заставляют нас раз за разом спускаться в ад наших желаний. Следует оставить всякий оптимизм: миметическое насилие не встраивается ни в какую диалектику. Величайшие из писателей поняли этот закон, но какой ценой! В каждом случае речь идет об уникальном личном опыте, который я, по примеру опыта Гельдерлина, считаю религиозным. С этой точки зрения Пруст, как и Стендаль, и Сервантес — святые. Некоторым исключительным личностям достало сил раскрыть людям смысл их поступков. Однако нашу неспособность воспринять эту реальность никогда не следует преуменьшать — за нашу жалкую автономию мы цепляемся, как ни за что иное.

Б. Ш.: Для нас имеет смысл, поскольку мы находимся в этом промежутке между миметизмом плоти и imitatio Christi, подумать о каком–то временном выходе из миметизма, который осуществлялся бы в порядке духа по Паскалю: порядке философских концептов, математических моделей… или даже персонажей романов?

Р. Ж.: Несомненно. Но давайте не будем забывать о двух вещах: с одной стороны, в зависимости от того, является ли образец миметическим или рациональным, его смысл меняется на противоложный; и с другой — в нынешнюю эпоху внутренней медиации миметические образцы неизменно будут преобладать над рациональными. Клаузевиц находится в миметических отношениях с Наполеоном, хотя мог бы находиться в рациональных — с Фридрихом II. Опасность «бога войны» является следствием его близости. Фридрих П был все же подальше. Если бы Французская революция и вся наполеоновская эпопея не всколыхнули Европу, его личность могла бы способствовать теоретическим размышлениям. В некотором смысле Античность с ее свято–священными трансцендентными образцами окончилась лишь в XVIII веке. В современном мире уже нет никаких exempla. Почему рациональный образец Клаузевица не был способен оказать сопротивление наполеоновскому, мы вскоре увидим.

Миметический образец — это средство для единственной цели. Я не могу направиться к объекту, не направившись прежде к посреднику, который неизбежно его у меня оспорит: мой горизонт расколот. Посредник становится тем, что я называю образцом–препятствием, самим бытием которого я все яростнее хочу завладеть. То, что я бы назвал «искушением героизмом», есть некая форма гипноза, миметический ступор, фиксация на образце: блокировка процесса отождествления, который, чтобы быть действенным, должен, напротив, свободно переходить от одного образца к другому. У людей, которым повезло с хорошими образцами во время обучения, это движение происходит естественно. У тех, кто пропустил этот важнейший этап — нет. И никакой психоанализ и психотерапия не способны обратить этот фатум вспять. В течение двенадцати лет Клаузевиц был знаменосцем: он слишком был погружен в героический культ, чтобы суметь после Йены сопротивляться магнетизму наполеоновского образца. Именно в этом, как мы видели, и заключалась драма всей его жизни. Достаточно вспомнить его знаменитую фразу о «последних войнах», которые перевернули всю европейскую стратегическую науку с ног на голову.

Перед лицом этой фатальности миметических образцов представляется крайне трудным распознать среди них какой–нибудь, который был бы рациональным. С этой точки зрения, бесполезно пытаться помыслить себе надежный способ снова не впасть в подражание. Никакая философская мысль не сможет руководить переходом к любви. Как пишет об этом Паскаль, «нет ничего более разумного, нежели отказ от разума». Ускользать от миметизма, будучи наделенным тем, что стало его все возрастающей сферой влияния, есть качество гениев и святых. Лишь тот поместит себя в порядок любви, кто будет в силах перейти от искушения героикой к святости, от свойственного внутренней медиации риска регрессии — к открытию медиации, которую следовало бы назвать…

Б. Ш.: «Глубинной»?

Р. Ж.: Почему бы и нет. «Глубинная медиация» — в смысле Deus interior