Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

И спасительное  [93].

Ощущение присутствия божества нарастает по мере того, как оно отдаляется: спасительным оказывается не сближение, а отстранение. Гельдерлин мгновенно понял, что близость божества может вести лишь к катастрофе. Таким образом, отдаление божества позволяет нам посредством Иисуса Христа перейти от взаимности к отношению, от близости к дистанции. Это основополагающее прозрение пришло к поэту в то самое время, когда он ощутил, что и сам в свою очередь начинает отдаляться от мира. Бог, которого можно присвоить — это бог разрушающий. Но греки, повторюсь, никогда не стремились уподобиться своим богам! Лишь христианство открыло миметическую перспективу — единственно искупительную в отношении того безумия, в которое впали люди.

И вот Гельдерлин почувствовал, что Боговоплощение является для человечества единственным средством встретиться лицом к лицу с целительным молчанием Бога: именно об этом молчании вопрошал Христос на кресте — и в утро своего воскресения воссоединился с Отцом, подражая тем самым его возвращению. Христос спасает людей, «преломив свой бьющий светом скипетр». Отныне он мог бы властвовать, но он уходит. Он дает нам познать всю опасность отсутствия Бога, этого современного опыта par excellence — ибо в этот момент мы подвергаемся искушению вернуться к принесению жертв, регрессировать до предельной степени — но это искупительный опыт. Подражать Христу — значит отказываться быть образцом, смирять себя перед иным. Подражать Христу — значит делать все возможное для того, чтобы не дать никому подражать себе.

Бог, стало быть, дает нам услышать свое молчание в молчании поэта. Гибель богов, вселявшая такой ужас в Ницше, связана с этим фундаментальным отдалением, в котором Христос призывает нас разглядеть новый облик божественного. Миметическая теория позволила нам, таким образом, заключить, что Боговоплощение свершилось как завершение всех религий, жертвенные костыли которых стали отныне недейственными; она также взыскует отдаления божеств, но понимает его в антропологическом смысле. Отдалившийся Бог «спасает» от «угрозы» — то есть от разоблаченного священного, — именно тем, что он «с трудом постижим». Что, как не это молчание, слышит распятый Христос? Что, в свою очередь, переживают апостолы на пути в Эммаус, как не это отсутствие воссоединившегося с Отцом Сына? Чем глубже становится молчание Бога — и чем больше растет вместе с ним опасность умножения насилия, заполнения этой пустоты какими–то чисто человеческими средствами, хотя отныне люди уже лишены жертвенного механизма, — тем сильнее становится святость как вновь обретенная дистанция с божественным.

Мое понимание этих стихов отлично от понимания Хайдеггера, который с целью скрыть, что он католик, старался создать впечатление — быть может, и ложное, — что поддерживает возврат к язычеству. Его загадочная фраза, что «только бог сможет еще нас спасти», сказанная им в 1962 году{94} ошеломленным журналистам из Spiegel, и в самом деле, едва ли не прямо отвергает возможность вернуться к грекам. Здесь имелся в виду Дионис, то есть ностальгический выбор греческого в пику всему христианскому. В этом плане Хайдеггер следует традиции немецкого Aufklärung. Этому падению до уровня язычника, каковым был человек Просвещения, Гельдерлин поначалу сопротивлялся. Он полагал, что это уверенное обращение классики к эллинизму можно было бы даже сравнивать с христианством, если бы та не питала такой злобы в отношении Христа.

Многие цитируют Гельдерлина на манер Хайдеггера, скрадывая тот факт, что он был глубоко верующим христианином — или, точнее, становился таковым все больше по мере того, как все дальше и решительней отстранялся от мира. Говорить о его почти сорокалетием отшельничестве как о «безумии» — значит не понимать природы поэтического опыта. Такое внутреннее изгнание есть своего рода мистический квиетизм — а это все что угодно, но только не желание стать богом или как–то увековечить себя. Оправляясь от миметических головокружений мирской жизни — ведь он сам пережил ужасные колебания, его преклонение перед Гете и Шиллером тому пример, — поэт понимает, что спасение заключается в подражании Христу, то есть в подражании «отношению удаления», которое связывает его с Отцом. Подобное отношение ведет к святости, тогда как взаимность, непомерно навязывая себя человеку — к священному: намучившись с данными ему образцами, Гельдерлин оказался в такой ситуации, когда смог понять это лучше кого бы то ни было. Христос — единственный, кто всегда держит с нами дистанцию: он «близок и с трудом постижим» одновременно: и присутствие его не есть близость. Он учит нас видеть другого, с которым мы отождествляем себя, так, чтобы избегать осцилляции между чрезмерной близостью и чрезмерной дистанцией. Отождествлять себя с кем–то — значит подражать ему, но с умом.

Поэтому подражать Христу — значит не дать развиться никакому соперничеству, представить божество как Отца и установить с ним дистанцию: «во Христе» мы все братья. В этом плане Христос завершает то, что лишь наметили боги язычников: погружается в бездну отсутствия Отца, призывая каждого из нас растворить свою волю в божественной. Вслушиваться в молчание Бога — значит всецело предаться его отдалению, стать ему соразмерным. Стать «сыном Божьим» можно лишь подражая отдалению, которое испытал на себе Христос. У нас нет прямой связи с Богом, есть лишь опосредованная Сыном и историей Спасения — которая, как мы видели, парадоксальным образом принимает вид устремления к крайности.

Теперь мы можем лучше понять, что имел в виду Гельдерлин в этих двух строках: «но там, где угроза, растет и спасительное». Становится ясным также, почему поэт погружается в молчание и печаль в то самое время, когда Пруссия снова выходит на немецкую политическую арену. Гельдерлин удалился от мира как раз в тот момент, когда в Германии началось это тревожное ускорение истории. На сей счет поэт высказывается с бесконечно большей прозрачностью, чем его друг Гегель. Складывается впечатление, будто он чувствовал это безумное становление и видел неспособность людей вместить эту истину. Вот почему я усматриваю в его разрыве с людьми не только апокалиптизм, но и некую вновь обретенную невинность и даже, осмелюсь сказать, святость. Может быть, это и есть то единственное, что можно противопоставить национальному героизму.

Б. Ш.: Вы, кажется, никогда не высказывались о Гельдерлине с такой ясностью. Вы заинтересовались им еще в самом начале вашей работы?

Р. Ж.: Мой интерес к нему восходит по меньшей мере к 1967 году, когда том его сочинений был выпущен в «Библиотеке Плеяды», я без конца его перечитываю — особенно с тех пор, как мы с вами начали работать над Клаузевицем! Недавно я посетил места, где он жил: Stift, где он познакомился с Гегелем, а также башню столяра Циммера, они меня взволновали. Открытие Гельдерлина имело для меня решающее значение. Я читал его в самый активный период своей жизни, в конце 60–х