Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

христианству. Что же касается Диониса, который «насаждает виноградники» и «гневные народы усмиряет», то здесь чувствуется и его присутствие. Как не услышать здесь эхо «Вакханок» Еврипида и того бога — «воителя», о ком известно, что когда «…доспехами сверкающее войско, еще копья не зная супостата, рассеялось — от Вакха этот страх» [100]. Гельдерлин был со всем этим знаком. Во второй версии «Единственного»{101} выбор поэта предстает еще более ясно, позвольте мне ее процитировать:

… Но стыд удерживает меня от

Сравнения с тобою сих

Мирских людей. И я, конечно, знаю,

Что тот. кто породил тебя, Отец -

Тождественный. Да, Христос был одинок и бодрствовал

Под небом видимым и звездами (видимым Тому, чья мощь свободная

Вошла в согласие с Богом насчет учреждений и

Согрешений мира: то помраченье

Знания, когда преизобильный тяжкий труд людей

подкрепляет вечное) и высоко над головой сияла душа Звезд.

… Но спор, что меня увлекает -

Таков. Являясь Божьими сынами, они в себе несут

Знаки, иначе быть не может. Ибо способом иным и

Сообразным цели. Властитель

Бури преуспел. Но согласие Христово исходит от него самого.

Геракл — князь. И Вакх — единодушный дух.

Но Христос -

Конец. Несомненно, уже иной природы, но довершивший

Недостававшее другим,

Дабы присутствие Божественных соделать полным.

Пребывать в отдалении Бога: этим нас превосходит Христос. Он пришел «…довершить / недостававшее другим, / дабы присутствие Божественных соделать полным». Поэтому он есть Тот, кто возносит божественное выше взгляда любых религий, освобождает святое от священного. Иные боги суть только марионетки, которые лишь «поддаются» — ибо в них самих нет никакой свободы. Гельдерлин утверждает, что ради Сына Отец вмешался в историю мира так, как не могли бы вмешаться все прочие боги. Высказывая такую мысль, он ускользает наконец от влияния своих друзей. Он стремится не столько к синтезу, сколько к своего рода совозможности архаического с христианским. Он хорошо чувствовал, что следовало бы говорить одновременно об их различии и об их сходстве, что греческое нельзя использовать для войны с христианским, что оно уже было им преображено.

Между этими двумя формами близости бога — одновременно схожими между собой и совершенно противоположными, — существует, таким образом, некий фундаментальный зазор: важнейшая разница между дурной близостью божества и присутствием Бога. Не замечать этой разницы очень опасно. Понимание того, что существует лишь одна форма благой близости, и это — подражание Христу в связи с отказом подражать людям, — спасительно. Ибо Диониса больше нет. «Спор», что так «увлекает» Гельдерлина, ведется между архаическим и христианским, но речь не идет о победе одного над другим. Речь идет не о войне, а о том, что второе возвышает первое до своего уровня. Ницше, несомненно, все это чувствовал, но по–другому и более пятидесяти лет спустя. Ему хотелось продолжать противопоставлять Диониса «Распятому». Гельдерлин же коснулся реальности более глубокой и более таинственной: Христос занял место Диониса, ради чего подвергся стократ умноженному насилию, которое сам же и разоблачил.

И мы, тем самым, возвращаемся к важным для нас начальным стихам «Патмоса», с их тотальным отождествлением с апостолом Иоанном, этим «…юношей, чей чуткий взор узрел ясно Господа лик». Эти два сегодня столь часто цитируемые, но и недопонятые стиха: «но там, где угроза, растет и спасительное» — сообщают нам сразу и о болезни, и о лекарстве, об устремлении к крайности (дурной близости божества) и примирении (присутствии Бога), оборотной стороной которого и является эта эскалация. Вот в этом–то и состоит его центральное апокалиптическое прозрение. Сдернуть покров позитивности истории — значит показать, что это движение к худшему является негативом, проявив который, мы получим цветное изображение. Гельдерлин стал мучеником этой идеи. Невзирая на давление со стороны друзей, он продолжал твердить эту истину: Дионис есть насилие, а Христос — мир. Едва ли то, о чем я хочу сказать, можно сформулировать лучше. Эти слова произносит христианин — одной из немногих его фраз, дошедших до нас из времен его ухода от мира, была такая: «Я стою на грани обращения в католичество» [102]. Этот исторический анекдот занимает меня в той мере, в какой позволяет подвести антропологическое основание под идею устойчивости католичества, единственно способного поддерживать в мире огонь, зажженный некогда Откровением. Однако нужно следить и за тем, чтобы не слишком христианизировать Гельдерлина. Натура его, без сомнения, была глубоко мистической, но нельзя не признать, что его протестантизм и пиетизм заграждали ему путь к католической бодрости духа. Не следует забывать и того, что экзальтация Французской революции — эта отчаянная надежда целого народа — была ему хорошо знакома, что он дошел до Бордо, что он верил в идеалы Революции.

Гельдерлин — это в своем роде Клаузевиц, он тоже заворожен Францией. Что Гегель наивен, он понял гораздо лучше, чем все современные оппоненты последнего, которому так и не хватило, в отличие от Гельдерлина, духа вернуться к христианству. Он осознал, что никакого примирения в том смысле, какой вкладывали в это слово его друзья, не предвидится, что история — не восхождение в небесную высь, что диалектика насилия не может принести каких–либо положительных результатов.

Лишь посредством обращения, поворачивающего время вспять, мы можем выйти из биполярности. Лишь эта перспектива позволяет человечеству избежать худшего, но никто уже не уверен, что это ему удастся. Заметьте, некоторые люди через это проходят и все равно ничего не видят. В некотором смысле они не так уж и ошибаются, поскольку разрушение, в конце концов — это всего лишь слово. Оно существует лишь относительно мира, нашего мира. Питаясь человеческими противоречиями, оно никак не затрагивает находящегося за его пределами реального мира. Эти два мира друг с другом никак не пересекаются — а если и пересекаются, то в молчании, в том несказанном молчании, которому учит нас Гельдерлин. Разрушение угрожает лишь миру сему, но не Царству.

Образцы рациональные и миметические

Б. Ш.: Не возникает ли здесь, в качестве противоположности устремлению к крайности, некоего «идеала слияния», что приводит вас в точности к тому, чего вы хотите избежать?

Р. Ж.: Этот идеал отнюдь не мной выдуман. До определенного момента мы .могли бы оставаться в рамках позитивной неразличимости, то есть отождествления с другими. Это христианская любовь, в сегодняшнем мире она существует и даже весьма активна. Она спасает массу людей, она работает в больницах, она представлена даже в некоторого рода научных изысканиях. Без этой любви