Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

забывают, что в этой работе я описываю архаические общества — человеческие группы, существовавшие тысячи лет тому назад, для которых возвращение к порядку было вопросом жизни и смерти. Подобная концепция порядка основывалась на скрытых механизмах миметического насилия и лежала у истоков всех социальных институтов: возвращение к порядку означало конец неурядиц, способных погубить общину.

В этом смысле четкой границы между возрождением религиозного посредством учредительного убийства и любым другим ритуальным предприятием не существует. Однако между обрядом и жертвенным кризисом можно было бы выделить целую кучу переходных форм. Любой обряд сам по себе вызывает маленький кризис: разумеется, он имитирует изначальный, но есть у него в этом качестве и некоторая автономия. Подлинный «катарсис» имеет место лишь благодаря тому, что с целью создания чего–то нового в обряд вносят малую толику хаоса. Другими словами, чем больше будет насилия, тем сильнее на выходе будет наш «катарсис». Поэтому любой обряд несет в себе что–то от учредительного убийства, а в каждом учредительном убийстве есть что–то обрядовое. Миметизм следует мыслить как благой и дурной одновременно. В этом смысле в обществе без кризисов, в котором всегда все стабильно и нет насилия, не может быть и истории. Смысл реакционерства заключается в защите порядка — а это полный абсурд. Наш приземленный позитивизм не принимает в расчет непредсказуемость тех или иных событий. Впрочем, уже то, что человеческие отношения никогда не следует мыслить, исходя из обряда — то есть религиозной нестабильности, — достойно, с его точки зрения, всяческого сожаления.

Христианское откровение, делая жертвоприношения все менее действенными, ускоряет устремление к крайности. Западный мир совершит промах, если не пожелает понять пришествие христианства как освобождающее совершеннолетие, анти–жертвенную школу. Слабо христианизированные язычники изначально (с тех пор. как Карл Великий начал огнем и мечом обращать саксов) вели себя как солдаты Наполеона. Крестовые походы начинались из–за того, что никому ничего не хотелось, кроме как пойти грабить другие народы. Четвертый крестовый поход, во время которого в Константинополь — этот потрясающий, переполненный роскошью город, — пустили банду собирателей древностей, с этой точки зрения, будет из всех наиболее карикатурным.

Поэтому на протяжении многих веков христианство будет оставаться всего лишь почтенной традицией, которой мы обязаны увековечением некой идеи, сущностно важной для спасения человечества; движением в истории, побудившим папу Иоанна Павла II принести покаяние в ходе его визита в Яд Вашем и к Стене Плача; религией, очень быстро взявшейся за старые свои жертвенные инстинкты и, коротко говоря, не соответствовавшей величию своего собственного послания, тому, что она Принесла радикально нового — а именно важнейшему знанию механизмов насильственного основания, радикальную демистификацию священного, самого порядка священного. Христос с головой окунает нас в знание миметических механизмов. Поэтому он несет не мир, но меч, не порядок, а хаос — потому что любой порядок в некотором смысле подозрителен: он всегда прячет от нас тот труп, на котором основан. Осудить подобное положение дел, все эти «окрашенные гробы», значило навсегда нарушить работу жертвенного механизма. Смерть Христа никогда не будет жертвой основания, и сопротивление, которое люди оказывают единственно возможному предложенному им образцу, спровоцирует ускорение истории, первыми жертвами которого они же и станут. На заре ожидающих нас катастроф Клаузевиц был тем, кто об этом свидетельствовал.

Б. Ш.: Этот последний, как вы предполагаете, подражал Наполеону и смог тем самым избежать попадания в ловушку, которую вы называете «метафизическим желанием».

Р. Ж.: Клаузевиц и вправду совершенно захвачен своей очарованностью Наполеоном. Здесь мы сталкиваемся с типично романтическим образом мысли, заключенной в такую страсть, которую я определяю как «подпольную»: желание завладеть бытием образца. И здесь миметическая теория позволяет нам глубже проникнуть в структуру клаузевицевского текста. Не будем забывать, что к тому моменту, когда Клаузевиц начал редактировать свой трактат — то есть приблизительно к концу 1810–х, — Наполеон уже стал козлом отпущения. Он враг всем и вся, он загнан в угол, у него хотят отнять всю его силу: уже в то самое время, когда он становится «богом войны», у всех есть веские или не очень причины его ненавидеть. Ненависть к императору всей Европы позволяет нам понять, как феномен «единодушия всех против одного» работает на самом деле. Европа надеется восстановить равновесие сил. В этой борьбе против одного из главных виновников общеевропейской смуты участвует и Клаузевиц. Он живет с волками — и поэтому вынужден выть по–волчьи.

«Отождествление с действующим лицом»

Б. Ш.: Сейчас, раз уж мы пытаемся как–то очертить структуру клаузевицевского текста, не могли бы вы привести конкретный пример миметической фиксации на ком–то одном?

Р. Ж.: Наиболее удачным примером могла бы быть французская кампания. Она разворачивается с января 1814 года — Наполеон пытается помешать шестой коалиции войти в Париж. В ее рамках объединились Россия, Пруссия, Англия. Швеция и Австрия, к которым присоединились и бывшие германские союзники Наполеона — королевства Бавария и Вюртемберг. Это образцовая кампания, наилучшим образом усвоившая уроки первых боев в Италии — двух кампаний, в стратегическом плане ставших «божественными» из–за относительной слабости Наполеона. Императора свергают в тот самый момент, когда его гений раскрывается наиболее полно.

Австрийцы вторгаются во Францию через Швецию, русские и пруссаки пересекают Рейн. Что касается Бернадота, бывшего офицера императора и друга Жермены де Сталь, то он во главе армии, собранной из шведов, русских, пруссаков и англичан, идет через Бельгию. Наполеон выказывает исключительную храбрость, подставляя себя порой под сабельные удары, когда его гвардию застают врасплох. Он участвует в легендарных битвах при Шампобере, Монмирае или Монтеро, но 6 апреля, почти всеми покинутый, в итоге оказывается вынужден отступить в Фонтенбло. Даже союзники, вступив в Париж, будут неприятно удивлены трусостью французов, так сильно хотевших вернуть себе куртки. Их отвращение, однако, можно понять! Ни одна династическая традиция не смогла его пережить, несмотря на все усилия герцога Виченцы внедрить в головы союзников идею регентства римского короля. Но, как мы видели, в царстве внутренней медитации ничто не вечно — все проходит и возвращается. Война перекрывает собою политику и провоцирует лишь катастрофы, а завтрашний день разрушает то, что строил вчерашний.

Это не воспрепятствовало тому, что все свидетели этих событий и историки отмечали удивительный стратегический ум Наполеона, который, подобно загнанному зверю, сумел перехитрить армии Богемии (ведомую Шварценбергом), Силезии (ведомую Блюхером) и Севера (во главе с Бернадотом). Клаузевиц при всем этом присутствовал и пытался извлечь для себя урок. Нам следует на мгновение задержаться на том «метафизическом желании», что приковывало его к Наполеону, названном им «богом войны». Здесь речь идет об подражании «Бонапарту», которого Клаузевиц, движимый ненавистью, никогда не называет