Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

не объявив ей войны! Последствия такой авантюрной политики были двойственными: серьезный рост благоустройства сочетался со все возрастающими централизацией и авторитаризмом, которые затем, подобно карточному домику, рассыпались под Йеной.

Об этой противоречивой действительности Клаузевиц, очевидно, ничего не говорит. Его мечта — для реализации которой у него, правда, так никогда и не окажется средств, — это реформирование страны. У Пруссии не было своих традиций, подобных французским, этой мифологии королевской власти, на которую вынужден был опираться Наполеон. Клаузевиц, подобно ученику чародея, должен конструировать ее сам. Он взял, быть может, немного у Платона, немало — у Канта и Фридриха II. но более всего он обязан Наполеону, хотя и отказывается это признать. Поэтому он говорит, что Фридрих является одновременно правителем и военачальником и что он способен на рисковый ход, но на авантюризм — никогда.

Б. Ш.: Фридрих «держит» военачальника, который, в свою очередь, «держит» народные страсти — так же, как политика «держит» стратегию, а стратегия — тактику. Клаузевицу по крайней мере хотелось бы в это верить, хотя возможность запачкать политические цели военными средствами остается всегда для него открытой [106].

Р. Ж.: Клаузевиц пытается смотреть на войну глазами аристократа, но и влияние на него Французской революции вполне очевидно. И то, что источником страстей должен быть исключительно народ, этому идеалу противоречит. Это доказывает, что ему так и не удалось прийти к синтезу. Война, как он о ней говорит — это война уже не аристократическая, но еще не демократическая. Назначать командование, руководствуясь критерием интеллекта, недостаточно. Клаузевиц стал заложником своих формул. У него есть его «троица», он за нее держится, но на самом деле все слишком запуталось. Лидер уже не может ограничиться лишь интеллектом или умением рассчитывать вероятности.

Посмотрите, как Клаузевиц определяет, например, столкновение: такое впечатление, что говорит романист или какой–то киношник! Командир стоит на возвышенности, открытый вражескому огню более кого бы то ни было. Поэтому здесь действует не только чистый интеллект: лидер сам оказывается захвачен народными страстями. И это образ не Фридриха II, а Наполеона, бывшего таким лидером в куда большей степени. Здесь по необходимости есть некий революционный момент, потому что он и не король, и не народ, он — тот, кто заставляет людей идти за собой. Вынуждать чернь сражаться — опаснее, чем сражаться на спинах черни. Это хорошо подметил Вольтер в «Кандиде». В самом начале повествования нашему герою предлагают вступить в прусскую армию. Для этого рекрутирующий сержант угощает его выпивкой. В этом месте я обычно говорю студентам: «Вас тут ничего не смущает? Король не может просто так взять и забрать Кандида в армию. Чтобы получить от него подпись, сержанты вынуждены его напоить. Поголовный призыв на военную службу в ту эпоху был, таким образом, невозможен. Это чудесное право мобилизации было изобретено только демократией!»

Французский волюнтаризм — уникальное нововведение, вопреки мнению Клаузевица, очень отличавшееся от испанской партизанщины. Но французские солдаты верили, что делают Революцию, и поэтому были грубиянами. Во Франции рекрутирующий сержант — фигура мифическая, здесь никогда ни о чем не спрашивали. Здесь, как заметил уже Вольтер, царило попрание личной свободы. Те, кто был призван на военную службу, никогда против этого не бунтовали. Есть в игре двойников что–то такое, на что человек всегда попадается. Республика — это, на самом деле, соперничество со всеми, тогда как некогда люди сражались за короля, единственно ответственного за битвы, что было бесконечно менее унизительно и оставляло возможности для последующих переговоров. Целые народы стали биться друг с другом, свято веруя в истинность аргументов в пользу того, что им следует немедленно выдвигаться вперед и с песней.

Всеобщая воинская повинность — это чистой воды безумие. Сегодня мы, к счастью, видим это на примере Соединенных Штатов и патовой ситуации в Ираке. Буш проиграет войну, потому что не сумел убедить людей отправиться туда добровольно. Король же Пруссии, каким бы тираном он ни был, правом мобилизовать людей на военную службу не обладает. Наполеон даст ему это право и тем изменит положение дел. Неудача клаузевицевского синтеза — это и есть его вклад в переход к современной войне. И в силу того, что Клаузевиц грезит о такой войне, какую могли бы вести испанские крестьяне, которых сложно назвать сторонниками демократии, он проповедует тоталитаризм.

Б. Ш.: Вот почему столь убедительны паскалевские выпады в сторону реформаторов — «недоучек». которые, затрагивая «величие оснований», провоцируют катастрофы: уничтожая все существующие образцы, они всегда заканчивают тем, что предлагают подражать себе — как это делает Ставрогин в «Бесах».

Р. Ж.: Любая самодеятельность в этой сфере может стать роковой. Несчастье — это когда мы, находясь в мире внутренней медиации, можем лишь что–то мастерить из обломков, создавать видимость. Именно это и делает Наполеон с его пародией на священное. Но созданный им образец — не более чем симулякр социального института. Он только раздразнил силы, которые должен был сдерживать: наполеонами скоро будут считать себя едва ли не все! Вот почему определение героизма a priori — в том смысле, в каком Наполеон навсегда изменил героический образец, — противоречиво. Он был аристократичнее любого аристократа и пошлее самой отъявленной пошлости, у него еще повернулся язык сказать: «Какой роман — моя жизнь!» Поэтому если у Революции может быть свой гений, то это он. Он берет образец героической мудрости и ломает его, марает и доводит до небывалого до тех пор совершенства. Будучи выше любых категорий, он был одновременно люто ненавидимым сувереном и абсолютным победителем.

«Красное и черное» — книга очень неровная, но роль Наполеона в ней представляется мне весьма важной, потому что пример императора здесь берет молодой оборванец, более кого–либо еще напоминающий троцкиста. Вот такую интерпретацию Революции нам и предлагает Стендаль. Амбициозного Жюльена Сореля он считает политически опасным. Складывается впечатление, что Стендаля мог читать Достоевский, потому что его Раскольников — такой же ложный и опустившийся современный герой. Он более мрачен, его идеи сложнее — но это. по сути, тот же тип пост–революционного героя. Раскольников — в точности как Жюльен Сорель, — подражает Наполеону и определяет себя в очень похожих терминах. Достоевский в достаточной степени антизападник, чтобы чувствовать, что это пришло оттуда. Но ему, тем не менее, удается идти по следам Стендаля.

Б. Ш.: Значит, вы подозреваете, что героизм — опасное нововведение? Все ведь верили, что он защищает порядок…

Р. Ж.: И ошиблись! Как я вам уже говорил, не существует меньшего моррасианца. чем я. Вы улыбаетесь, говоря так. но я убежден, что кто–то действительно может интерпретировать меня подобным образом. В «Насилии и священном» нетрудно усмотреть похвалу эффективности жертвоприношений как единственному средству поддержания социального порядка. Люди