Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

во время его обучения. Он пересек ад биполярности — эти бесконечные скачки миметического желания, которые заставляют нас чувствовать себя то всем, когда «близок есть Бог», то снова никем, когда он от нас отдаляется. Христос уклоняется (и позволяет уклоняться нам) от этой цирковой эквилибристики и никогда не становится для Гельдерлина противником. Поэтому великое молчание поэта является лишь отражением таинственного отношения с отсутствием Бога, подражанием его отдалению. Во множестве своих стихов Гельдерлин отождествляется с Христом. Чем еще могут быть Страсти, как не утверждением, что высь пуста, что никаких богов больше нет, что они стали «с трудом постижимы»? Чтобы заставить их появиться, достаточно лишь броситься в бой и погрузиться в насильственную взаимность. Однако разрыв, открытый Христом, отныне запрещает нам это. И уж точно насилию нельзя ничего оставлять в залог.

Безумие Ницше, какими бы ни были его истоки, несомненно, связано с этими постоянными и все более быстрыми переходами от «Распятого» к Дионису, от архаического к христианскому. Ницше не хотел понять, что Христос, одновременно принимая и преобразовывая греческое наследие, раз и навсегда занял место Диониса. Эта смертельная война, которую насилие объявило истине, захватила его целиком, он позволил ей себя захватить. Эту борьбу он и правда чувствовал острей всех, но его безумие положило Aufklärung предел. Вместо того, чтобы выбирать между греческим и христианским, следует принять идею, что христианское навсегда изменило греческое, и придерживаться обоих. Это одно из самых мощных прозрений Гельдерлина, которое к тому же является средством не быть завороженным ни одним из этих двух миров.

Великому эсхатологическому мыслителю Францу Розенцвейгу мы обязаны публикацией в 1917 году — в самый разгар франко–немецкого конфликта, — редкого документа под названием «Старейшая систематическая программа немецкого идеализма». Писал его Гегель, но свой вклад в него внесли, без сомнения, и Шеллинг, и Гельдерлин:

… мы часто слышим, что широким массам потребна чувственная религия. В ней нуждаются не только широкие массы, но и философы тоже. Монотеизм сердца и разума, политеизм воображения и искусства — вот что нам нужно! Я буду говорить об идее, которая, насколько известно мне, еще не приходила на ум никому: нам потребна новая мифология, но мифология эта должна находиться на службе идеи, она должна стать мифологией разума [96].

Ответственная миссия выдумать подобную мифологию, по замыслу трех друзей, должна была быть возложена на поэта. Одно время таким поэтом, который «…вписал бы христианское идеалистическое представление о божестве в природу подобно тому, как греки вписали свое реалистическое представление о божестве в историю» [97], собирался стать Шеллинг. Но в итоге работать над этим незавершенным проектом будет лишь Гельдерлин, да и то сочинения его будут отрывистыми, фрагментарными и во всем противоречащими тому, что хотели преподать миру Гегель и Шеллинг. Его нейтральной идеей станет абсолютное сходство и абсолютное различие между архаическим и христианским. В некотором смысле можно сказать, что греческие боги пали жертвой биполярности, поединка, и делать ставку на Диониса — значит верить в плодотворность насилия, тогда как сегодня оно способно только разрушать. «Монотеизм сердца и разума», то есть, проще говоря, католичество — это единственное средство обрести некоторую стабильность в ситуации, когда от равновесия — в там числе благодаря Откровению, — не осталось уже и следа. Все приходит в движение, все ходит ходуном. Чтобы не замечать силы этих идей, приведших Гельдерлина к уходу от мира, психоаналитики стали искать ответы в сфере его сексуальной жизни. Но если что–то в его жизни и было нормальным, так это сексуальные отношения! Все остальное шло наперекосяк. Доказательством нормальности его сексуальной жизни служит то, что во время их отношений Сюзетта Гонтар очень часто искала его близости, ей все было мало… Конечно, Гельдерлин изрядно перепугал Гете своими письмами, в которых обожествлял его как величайший образец, однако не следует думать, будто речь идет о проблеме, которую легко разрешили бы Фрейд или Хайдеггер.

Б. Ш.: Как именно, по–вашему, поэт переживал это напряжение между Христом и Дионисом, между религией христианской и архаической?

Р. Ж.: Достаточно обратиться к его стихам и посмотреть, какие усилия прикладывает он для того, чтобы выйти из осцилляции. В «Патмосе» говорится о том, как сложно поэту было отличать Христа от Диониса: «таинство виноградной лозы» в смысле евхаристии — это, несомненно, выражение более чем синкретическое. Куда менее двусмысленно, например, такое его стихотворение, как «Единственный». Было бы откровенным лукавством не видеть, что здесь он, при всем искушении последовать за друзьями — и притом, что его позиция всегда будет оставаться двусмысленной, — все же выбирает Христа. Чтобы понять, что вера поэта выстрадана им в ужасном бою, достаточно перечесть первую версию стихотворения{98}:

… Я питал свой взор бесчисленными

Красотами, и песнь свою посвятил образу

Бога, живущего среди людей,

И все же,

О античные боги! И вы все,

Богов этих доблестные сыны,

Я по–прежнему ищу единственного (того

Среди всех вас, любимых мною) там,

Где последний сын вашей расы

Драгоценный камень

Остается от меня, чужестранца и гостя,

Вами сокрытым.

О Господь и Король мой!

О ты, мой Властитель!

Что сделал ты, в какую бездну

Канул?

И когда я вопрошал античные

Умы, героев и

Богов, ах! К чему это отсутствие?

И сейчас

Душа моя исполнена печали

Как если бы вы своим ревнивым попечением, о властители

Неба, заставили меня, тогда как я превозношу

Лишь одного, страдать по другому.

Но знаю я, что лишь на мне

Вина. Ибо слишком живое рвение

С тобой меня связует, о Христос

И все же брат Геракла — ты.

И я дерзну сказать, что ты

Брат также и тому,

Кто впряг в свою повозку

Тигров и спустился вниз

До Инда

Насадил, справляя веселую службу,

Виноградники,

И гневные народы усмирил.

Но стыд, однако же, удерживает меня от

Столкновения с тобою сих

Мирских людей… [99]

Здесь мы прекрасно видим движение души поэта, видим, как она, постоянно переходя от одного бога к другому, всматривается в бездну божьего отсутствия, сожалеет о том, что не может возвыситься до вершин духа своих друзей, но в конце концов выбирает Христа, скрывавшегося в тени других божеств. Гельдерлин говорит — и это единственная его «вина», — о своей неудержимой любви к