Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

напоминать австрийскую! Если мы будем продолжать лепить из Наполеона фетиш и как следует не проанализируем культ его личности. Франция станет второй Австрией и вслед за ней погрязнет в кровопролитных склоках. Знаменитая «французская надменность» есть не что иное, как отрицание реальности. В конце концов лишь Европа может вывести ее из этого тупика и заставить услышать вопрос, обращенный к ней в 1979 году в Бурже Иоанном Павлом II: «Франция, старшая дочь Церкви, верна ли ты своему крещению?» Противники католичества с их патологической к нему ненавистью усмотрели в вопросе папы начало своего рода реконкисты, поскольку тот наносит еще один удар по наполеоновскому образцу. За этим ударом последуют и другие — слишком уж глубоко проникло в нас это зло. В то время мало кто понимал, что именно происходит. Я и сам никогда не формулировал этого так, как делаю сейчас. Но, подобно другим, я был этому свидетелем.

Б. Ш.: Давайте все же на мгновение вернемся к опущенному вами XVI веку. Фигура Данте могла бы помочь нам подвести итог всей беседе. Мало кому известно, что автор «Божественной комедии» интересовал вас еще на заре вашего творчества. Но о «Монархии» — политическом трактате, написанном поэтом в 1311 году, за несколько лет до смерти, — мы с вами никогда не говорили. Германский император Генрих VII тогда вторгся в Италию и взял в осаду Флоренцию. Данте, присоединившийся в изгнании к «белым гвельфам» и враждебно настроенным к Бонифацию VIII гибеллинам, ставит на империю против временной власти папства. Не является ли этот момент также одним из важнейших эпизодов войны двух сил, оспаривавших друг у друга Европу?

Р. Ж.: Этот момент был, во всяком случае, достаточно напряженным, чтобы породить величайшую поэму католического мира. Если мы хотим составить себе представление о том, что должен воплощать собой папа, нам и в самом деле стоит вернуться к Данте. Когда в «Лжи романтизма и правде романа» я говорю о «метафизическом аде» — очевидно, что это отсылка к «Божественной комедии». Спустя два года после этой книги, в 1963–м, я опубликовал статью под названием «От «Божественной комедии» к социологии романа», которая очень нравится мне и сейчас. Мы о ней уже вспоминали. В ней я на примере мук Паоло и Франчески, неосознанно воспроизводивших образец Ланселота и Гвиневры, демонстрирую, что ад желания целиком и полностью связан с нашим отказом признать, что мы его имитируем. Нисхождение поэта от одного крута ада к другому призвано описать изменение, происходившее в сердце самого миметизма. Если мы хотим стать свободными от нашей миметической природы, нам придется ее признать. В заключении я отмечаю, что структура «Божественной комедии» идентична «правде романа». В ходе нашего обсуждения мы определили медиацию этого типа как «глубинную» и сказали, что она преображает миметизм и выводит нас по другую сторону насилия.

В действительности Данте встал на сторону империи (тем самым поддержав гибеллинов) из–за того, что был отправлен в изгнание папой Бонифацием VIIL Но если бы он увидел, какой автономии, закрепленной в догмате о непогрешимости, добилось в наши дни папство, он был бы им очарован! Никогда не забывая отделять временное от духовного, Данте стремился соотнести одно с другим: он выступал в защиту сразу и папы (поскольку был гвельфом), и империи (поскольку был «белым гвельфом», которые противостояли «черным»). Однако гибеллином stricto sensu он не был. Империя представляется ему лишь временным образованием, имманентным выражением человеческой природы, на котором может однажды почить благодать. Папы же для него только благословляют — но и это не менее важно. Они должны свидетельствовать о том, что Откровение продолжается, и знание людей об их насилии продолжает расти вместе с ним. Их действительное примирение предшествует исполнению Царства. Отсюда и важность идеи империи для Данте.

Данте казалось, что Рим довел историю до конца, что на войне отныне уже ничего не построишь. Люди, наивно утверждал он подобно Гегелю, должны перестать сражаться друг с другом и претендовать на господство. Генрих VII в этом смысле — наследник Цезаря. Рим победил, и победил по закону. В этом — сила, но также и ограниченность идеи империи в мысли Данте. Хрупкости этой идеи великий европеец не видел. Как и Гегель, он плохо отдает себе отчет в том, сколько бед может принести с собою насилие, и поэтому в его философской и политической системе не находится объяснения борьбе между претендентами на имперский трон. Для ее осмысления требуется куда более радикальный антропологический анализ — именно его и предлагает Клаузевиц в противовес Гегелю. Данте, убежденный, что независимо от того, какой претендент победит, будет только хуже, хотел, чтобы история остановилась — но она продолжается. Конфликты будут становиться все более устрашающими и в XX веке окончательно расколют Европу на части.

Б. Ш.: Можем ли мы еще сегодня помыслить рай?

Р. Ж.: Рай, как и Царство — это изнанка устремления к крайности; это спасение в час угрозы. Как говорил Хайдеггер, «бог» является в нашем ужасе. Нам нужно найти в себе смелость встретить архаическое в открытом бою подобно тому, как папство выступило когда–то против империи. Нынешняя борьба, однако, суровее прежней, и на кону в ней стоит куда больше.

Регенсбургская речь

Б. Ш.: Вы, таким образом, в отличие от многих французских католиков, не считаете, что Бенедикт XVI «оплошал» в Регенсбурге?

Р. Ж.: Бенедикт XVI сказал то, что должен был сказать папа, и с большой смелостью. Он заявил, что если мы не будем осторожнее, за войной разума против религии последует война религии против разума. Разве не заслуживает его замечание аплодисментов? На эту речь — выступление папы–немца, заново определяющего вечные европейские ценности перед тем, как отправиться в Анкару. — следовало бы взглянуть другими глазами. Какова ее основная идея? Что все нарастающий разрыв между верой и разумом способен обречь нас сегодня на

угрожающие патологии равно религии и разума, неизбежно возникающие там, где разум ограничивается до такой степени, что вопросы религии или морали более его не касаются [145].

Христианская истина сегодня сталкивается с двумя религиями, тем более опасными, что каждая из них воюет с другой: это рационализм и фидеизм. Упадок рациональности, по словам Бенедикта XVI, связан с тем, что ее целиком сводят к практическому выражению и «эмпирико–математической концепции науки»: свою роль в этом упадке сыграло и отрицание греческого аспекта Евангелий в пользу строго еврейского. Именно эта «деэлленизация» как следствие развития историко–критической экзегезы, постоянно подозревающей все греческое (и его Logos) в том, что оно служит лишь прикрытием для еврейского, и стало