Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Завершить «О войне» было необходимо, чтобы увидеть, куда нас приведет эта книга, которая служит завораживающим зеркалом той эпохи. Будучи гораздо большим реалистом, чем Гегель, Клаузевиц свидетельствует о приземленном бессилии политики сдерживать устремление к крайности. Идеологические войны — эти чудовищные патенты на насилие, — в действительности вывели человечество за пределы войны, где мы сейчас и находимся. В борьбе Запада с исламским терроризмом, бросающим вызов нашей надменности, первым из этих двоих выдохнется скорее Запад. Клаузевиц изучал рост насилия на материале межгосударственных конфликтов XIX века: цель национальных государств тогда заключалась в том, чтобы сдерживать революционную заразу. Французская кампания закончилась еще в 1815 году на Венском конгрессе. С этой эпохой покончено: сейчас насилие не сдерживается уже ничем. И с такой точки зрения мы могли бы сказать, что апокалипсис уже начался.

Эпилог

В недобрый час

Осмелься мы довести предложенный нами анализ глобального устремления к крайности до логического предела, нам пришлось бы констатировать тотальную новизну ситуации, в которой мы оказались после 11 сентября 2001 года. Терроризм поднял планку насилия еще на один уровень. В этом по сути своей миметическом явлении сошлись в битве два крестовых похода, два различных фундаментализма. «Справедливая война» Джорджа Буша вновь пробудила религиозную и потому еще более грозную воинственность Магомета. Но исламизм — это лишь один из симптомов куда более обширного подъема насилия; он исходит не столько с Юга. сколько с самого Запада, являясь «ответом» богатым со стороны бедных. Это одна из последних метастаз той болезни, из–за которой западный мир затрещал по швам. Терроризм выступил в авангарде глобального отмщения Западу за его изобилие. Это кровавое и непредвиденное возобновление арабских завоеваний предстает тем более грозным, что на пути у него встала Америка. Сокрушительная мощь исламизма проистекает, помимо прочего, из того, что он стал реакцией на угнетение всего Третьего мира. Эта взаимная теологизация войны («Великий Сатана» против «сил зла») предстает как новая фаза в устремлении к крайности.

В этом плане всем хорошо известно, что будущее европейской идеи — и, соответственно, оживляющей ее христианской истины, — решается в Южной Америке. Индии, Китае — где угодно, кроме самой Европы. В худшем смысле эта последняя сыграла такую же роль, какая в войнах XVI века досталась Италии, ставшей ареной бессчисленных битв. Европа — измученный континент, едва ли способный оказать терроризму серьезное сопротивление. Отсюда и шокирующий характер терактов, часто организуемых «изнутри» общества. Сопротивляться тем более трудно, что террористы в действительности живут совсем рядом, бок о бок с нами. Их атаки совершенно непредсказуемы. Сама идея «спящих ячеек» подтверждает все то, что мы говорили ранее о внутренней медиации — тождестве людей меж собой, способном вдруг обернуться диким кошмаром.

Книгу об Атте, главаре группы 11 сентября, который пилотировал один из двух самолетов{146}, я так и не прочел. Он был родом из египетской буржуазной семьи. Сама мысль о том, что последние три дня до атаки он провел в барах со своими сообщниками, ошеломляет. Есть в этом что–то мистическое, завораживающее. Кто заглянет в души этих людей, кто спросит, кто они и какие у них мотивы? Что мог значить для них ислам? Что значило убить кого–то ради него? Постоянно растущее число терактов в Ираке поистине поражает. Мне кажется странным, что мы так мало интересуемся явлением, господствующим над миром сегодня, как некогда над ним господствовала Холодная война. С каких пор это так? По правде говоря, мы этого даже не знаем. После падения Берлинской стены никому и в голову не приходило, что через каких–нибудь двадцать с лишним лет все сложится таким образом. Это меняет видение истории, привычное нам со времен революций в Америке и во Франции, которое не принимает в расчет того, что все это угрожает и бросает вызов Западу в целом. Мы вынуждены говорить «все это», потому что толком не знаем, с чем имеем дело. При Билле Клинтоне исламистская революция возобновилась в ходе двух атак на посольства в Африке. Мы тщательно искали, но так ничего и не нашли. Мы даже не знаем, реальный ли человек Бен Ладен. Представляют ли люди, в какой истории оказались? И из какой вышли? Об этом мне более сказать нечего, ибо мы слишком мало обо всем этом знаем, а наша рефлексия сталкивается здесь с собственной ограниченностью.

Перед лицом всего этого я чувствую себя подобно Гельдерлину, застывшему над бездной, отделявшей его от Французской революции. Еще в конце XIX века мы замечали, что происходит нечто необыкновенное. Мы присутствуем при явлении нового этапа устремления к крайности. Террористы прекрасно знают, что время играет им на руку, что их понятие времени отличается от нашего. Это явный и важный сам по себе признак возврата к архаике, к VII–IX векам. Но кого еще эта важность волнует, кто измерит ее? Министерство иностранных дел? В будущем нам следует ждать много чего неожиданного. Мы станем свидетелями еще худшего. Но люди будут глухи ко всему.

После 11 сентября наше спокойствие было потрясено, но очень быстро восстановилось. Эта вспышка осознавания длилась какую–нибудь долю секунды: что–то случилось, мы это почувствовали. Но затем прореха в нашей уверенности в собственной безопасности была снова прикрыта завесой молчания. В этом западный рационализм напоминает миф: мы ожесточенно отказываемся замечать катастрофу. Мы не можем и не желаем видеть насилие как оно есть. Единственный способ ответить на вызов, брошенный нам терроризмом — радикально изменить наш образ мышления. Однако чем сильнее давят на нас события, тем сильнее и наш отказ это осознавать. С такой исторической конфигурацией мы еще никогда не сталкивались и даже не знаем, до чего она может дойти. В точности такую ситуацию предвидел Паскаль: это война между насилием и истиной. Задумайтесь об убожестве наших передовых идей, проповедующих, что реальности не существует!

Мы должны научиться мыслить время так, чтобы битва при Пуатье и крестовые походы казались нам ближе Французской революции или индустриализации эпохи Второй империи. Для исламистов позиция западных стран — по большей части пустая мишура. Они полагают, что западный мир должен быть полностью исламизирован — и чем скорее, тем лучше. Аналитики обычно говорят, что речь идет о позиции изолированных меньшинств, оторванных от реалий собственных стран. В плане действий — возможно, но что касается образа мыслей? Нет ли в нем, несмотря ни на что. чего–то сущностно мусульманского? Даже если вполне очевидно, что жестокость терроризма переступает в каких–то своих интересах через