Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

религиозные нормы, мы должны найти в себе смелость задаться этим вопросом. Он не оказывал бы такого влияния на человеческие умы. если бы не обращался к чему–то. что было в исламе всегда. К вящему удивлению наших светских республиканцев, религиозная мысль в исламе живей всех живых. Нельзя отрицать, что некоторые из идей Магомета сегодня все еще актуальны.

Однако то, что мы наблюдаем сегодня в связи с исламом, есть нечто большее, чем просто возобновление арабских завоеваний; это то, что оформлялось параллельно с революцией и опосредующим звеном чему служит коммунистический период. Какие–то из этих черт присутствовали, на самом деле, уже в ленинизме, но ему не хватало религиозной составляющей. Устремление к крайности, таким образом, теперь способно вбирать в себя что угодно: культуру, моду, политическую теорию, богословие, идеологию, религию. Историей движет вовсе не то, что представляется важным западному рационалисту. В нынешнем неправдоподобном смешении всего со всем лишь миметизм, как мне кажется, может служить надежной путеводной нитью.

Скажи кто–нибудь в 1980–е годы, что вскоре ислам будет играть такую роль, какую он играет сегодня, его сочли бы сумасшедшим. Однако уже сталинская идеология содержала в себе парарелигиозные элементы, которые с течением времени будут провоцировать все более чудовищное разложение. Во времена Наполеона Европа была менее податливой — но стоило прийти коммунизму, как она вновь стала тем уязвимым пространством, каким была средневековая деревня в перспективе нашествия викингов. Арабские завоевания катились подобно лесному пожару, тогда как Французская революция сдерживалась национальным принципом, разошедшимся благодаря ей по всей Европе. Ислам в том виде, в каком он начал свое шествие в истории, был религиозным завоеванием. В этом и заключалась его сила. Отсюда и чрезвычайная устойчивость его положения. Подстегнутый наполеоновской эпопеей революционный порыв мог сдерживаться балансом сил разных наций, но и они в свою очередь оказались им воспламенены и тем самым лишились единственного фактора, способного отвратить нависшую над ними революционную угрозу.

Поэтому мы должны коренным образом изменить самый наш образ мыслей и, отвергнув все a priori, попытаться понять ситуацию, задействуя все ресурсы, предоставленные нам актуальными исследованиями ислама. Нам предстоит огромная работа. Лично у меня складывается впечатление, что эта религия использовала библейскую традицию как опору для создания современной архаической религии, более могущественной, чем все прочие. Она угрожает предстать орудием апокалипсиса, новым ликом устремления к крайности. И хотя архаических религий больше не существует, все выглядит так. словно уже вослед библейской традиции, немного ее изменив, возникла еще одна. Эта архаическая религия была усилена некоторыми элементами, заимствованными ею из иудаизма и христианства, ибо архаическое пало под натиском иудео–христианского откровения. Ислам же, напротив, держится. Если христианство уничтожает жертвоприношения всюду, куда проникает, ислам, как мне представляется, от них так и не отказался.

В его отношении к иудео–христианскому миру есть, конечно, немалый ресентимент, но речь все же идет о новой религии — отрицать этого нельзя. Перед историками религии, равно как и антропологами, стоит задача показать, как и почему она могла возникнуть. Некоторые аспекты этой религии предполагают такое отношение к насилию, которого нам понять не дано и которое поэтому тем более нас тревожит. Быть готовым заплатить собственной жизнью за удовольствие видеть, как умирает кто–то другой — для нас нонсенс. Мы также не знаем, есть ли у этого явления какая–то особая психология или нет. Нам нечего об этом сказать, мы совершенно бессильны. Нам не дано даже это документировать, ибо терроризм — совершенно новая ситуация, эксплуатирующая мусульманскую традицию, но неизвестная классическим исследованиям ислама. Даже с мусульманской точки зрения нынешний разгул терроризма есть нечто невиданное. По сути, это современная попытка противостоять самому могущественному и утонченному орудию западного мира — технологии. Но каким образом терроризм это делает, не понимаем ни мы, ни даже, быть может, адепты классического ислама.

Недостаточно просто осуждать теракты. Далеко не всегда попытки защититься от этого явления ресурсами мысли связаны с желанием что–то понять. Чаще мы даже не хотим ничего понимать, желая как–то себя успокоить. Клаузевиц же встраивается в логику исторического развития куда проще. Он предоставляет интеллектуальный инструментарий для понимания эскалации насилия. Но где найти такие идеи в исламизме? На самом деле современный ресентимент никогда не приводит к самоубийствам. У нас, таким образом, просто нет аналогичных структур, которые помогли бы нам что–то понять. Я не утверждаю, что они невозможны в принципе или что их никогда не будет, но признаю свою неспособность найти их. Именно поэтому столь часто наши объяснения должны проходить скорее по ведомству клеветы и анти–мусульманской пропаганды.

Мы ничего об этом не знаем: ни интимного, ни духовного, ни феноменологического контакта с этой реальностью у нас нет. Терроризм является высшей формой насилия и верит в свой скорый триумф. Однако нет никаких оснований считать, будто работа по очищению Корана от сделанных на него карикатур сможет как–то повлиять на сам феномен терроризма, который одновременно связан с исламом и отличается от него. Поэтому мы могли бы выдвинуть предварительную гипотезу, что устремление к крайности использует сегодня исламизм так же, как ранее — наполеонизм и пангерманизм. Терроризм так нас страшит потому, что умеет применять самые смертоносные технологии вне каких–либо военных институций. Война, по Клаузевицу, может дать лишь несовершенное представление о том, что происходит, хотя она несомненно служила его провозвестием.

В «Насилии и священном» я заимствовал из Корана идею о том, что агнец, спасший Исаака от принесения в жертву — это тот самый агнец, который был послан Авелю, чтобы тот не убил брата: вот доказательство, что здесь жертвоприношение также интерпретируется как средство борьбы с насилием. Из этого можно сделать вывод: в Коране присутствует понимание того, что секулярному сознанию постичь не дано, в частности, то, что жертвоприношение предотвращает кровную месть. Эта проблема, однако, оказалась забыта исламом так же, как и западной мыслью. Парадокс, с которым мы теперь должны иметь дело, заключается в том, что ислам сегодня к нам ближе, чем гомеровский мир. Клаузевиц позволил нам разглядеть это в том, что мы окрестили его военной религией и в появлении чего усмотрели нечто новое и вместе с тем весьма примитивное. Подобным же образом оформление исламизма является также и внутренним событием в развитии техники. Нам следует научиться мыслить исламизм одновременно с устремлением к крайности и понимать всю сложность связи между этими двумя реалиями.

Следствием христианского единения Средних веков стали крестовые походы, одобренные к тому же папством. И все же не настолько они важны, как воображает ислам. Крестовые походы были регрессом к архаике, не имевшим ни малейших последствий для сущности христианства. Христос умер