Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Оно было изобретено насилием и всегда, подобно жертвоприношению, является не чем иным, как меньшим насилием. Которое, может быть, и есть то единственное, на что способно человеческое общество — до тех пор, пока и этот рубеж обороны не окажется, в свою очередь, прорван.

V. Печаль Гельдерлина

Два круга Евангелий

Б. Ш.: Углубившись в реальность войны в том виде, в каком ее раскрывает Клаузевиц, мы обнаруживаем, что не насилие принадлежит миру политики, а политика — миру насилия. В качестве социального института война не уклоняется от насилия, а пытается затормозить его эскалацию. Этого института, как мы видели, больше не существует — но не об этом ли сопротивлении нам следует думать?

Р. Ж.: Разумеется, но индивидуальное сопротивление устремлению к крайности является по определению тщетным. Лишь в том случае, если оно будет коллективным, и все люди, как в песне поется, «протянут друг другу руки», у него есть еще какие–то шансы. От этого розовощекого и автоматического решения проблемы, что лежит в основе всех гуманизмов, следует отказаться. Необходимо все–таки помнить о возможности позитивного подражания, поскольку подражание, как мы видели, играло в генезисе насилия главную роль. Вся драма нашей эпохи «внутренней медиации» заключается в том, что позитивные образцы стали для нас невидимы. Признать реальность подражания и ее двойственность — единственное средство почувствовать, что нет ситуаций, когда переход от взаимности к отношению, от негативной заразности — к позитивной был бы совсем невозможен. Подражание Христу — это и есть такой переход.

Однако этому нельзя научить, и еще менее это возможно помыслить: речь идет о специфическом обращении, о событии. Нельзя отрицать, что в Евангелиях представлено потрясающее интуитивное видение миметизма: Христос призывает нас трудиться именно изнутри него. Но дух дышит, где хочет. Поэтому нам необходимо все больше расширять перспективу, переходя от узко–индивидуальной точки зрения к глобальной, мыслить вещи, «исходя из широких масс». Апокалиптические тексты в этом смысле обладают чрезвычайной важностью, ибо лишь они обязывают нас радикальным образом сменить перспективу. Почему до сих пор они были сокрыты? Едва ли кто–то когда–либо ставил вопрос таким образом. В раннем христианстве они переживались весьма активно. В Средние века их читали, исходя из понятия Суда, и воспринимали куда более наивно, чем во времена апостола Павла, но все же не забывали: посмотрите хотя бы на тимпаны средневековых соборов.

Движение Писания нужно постоянно поддерживать, ибо притом что актуальность апокалиптических текстов со временем становилась все более очевидной, их постепенно предавали забвению. В это трудно поверить, но это так. Радость от встречи с Царством, о которой говорят эти тексты, была задушена двойным движением: это, с одной стороны, мрачное предчувствие катастрофы, а с другой — то обстоятельство, что Парусия — явление Святого Духа, божественного Другого, — задерживается на неопределенно продолжительный срок. Эта постоянная затянувшаяся дистанция между нами и евангельским текстом приглушает свет благой вести, не давая ему воссиять в полную силу. Эта реальность весьма ясно просматривается даже в нынешнем антихристианстве как продолжение той эволюции, начало которой было положено Откровением. Когда Лука пишет о «временах язычников» (Лк 21:24), то имеет в виду именно отсрочку Суда, из–за которой люди будут мало–помалу перетолковывать Евангелия заново и все больше сомневаться в апокалиптических текстах. Необычность этих времен в том, что у одной цивилизации не будет с другой никакой общей меры, что даст человеку могущество, которое доселе ему и не снилось. Доводя эту мысль до конца, мы могли бы сказать, что это время шаг за шагом присваивает себе плоды Откровения — и использует их для создания атомных бомб.

Вот почему мой подход к этим текстам представляет собой попытку более страстного прочтения Писания. На самом деле, полагаю, нет текста, который нельзя было бы завершить апокалиптическим вопрошанием: «Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк 18:8). Евангелия заостряют его до предела. Именно в этом и заключается апокалиптическое вопрошание: оно, быть может, в меньшей степени представлено в Откровении Иоанна, к которому обычно сводят эсхатологию, чем у трех других евангелистов — Марка, Матфея, Луки, у каждого из которых оно предваряет рассказ о Страстях. Во всех так называемых «синоптических евангелиях» основная композиция совпадает: человеческая история в них оказывается вписана в божественную. Второй круг истории (который может окончиться катастрофой) сдерживается первым, кругом Страстей. Об этом наступлении «времен язычников» после падения Иерусалима очень загадочно говорит Лука:

Горе же беременным и питающим сосцами в те дни; ибо великое будет бедствие на земле и гнев на народ сей; и падут от острия меча, и отведутся в плен во все народы; и Иерусалим будет попираем язычниками, доколе не окончатся времена язычников (Лк 21:23–24)

Все толкователи усматривают в этом пассаже аллюзию на разрушение Храма Титом, будущим императором, в 74 году н.э., и поэтому заключают, что текст Луки по времени следует за тремя другими. В этих замечаниях нет ни малейшего смысла, потому что взятие Иерусалима произошло не только в 74 году н.э., но и в 587 году до н.э. Евангелисты лишь продолжают иудейскую пророческую традицию с ее вниманием к «знамениям времен»: в ней человеческая история также рассматривается как часть божественной. Поэтому падение Иерусалима — это тема прежде всего апокалиптическая: Христос не гадатель, а пророк. Мы в конце концов просто не имеем понятия, имеется ли в виду Тит или же нет — и это одно из чудесных свойств этих текстов. Но историки путают все со всем, не разобравшись, что подобное смешение является неотъемлемым свойством того, о чем они рассуждают, и что сам предмет текста выставляет их на посмешище.

Хотя не может быть сомнения в том, что речь в этих апокалиптических главах идет о реальности, которая будет иметь место уже после Страстей, в композиции Евангелий они помещены перед ними. Поэтому «времена язычников», подобно семидесяти годам вавилонского плена у Иеремии — это неопределенно долгое время между двумя апокалипсисами, между двумя откровениями. В евангельской перспективе это может означать только то, что времена язычников — то есть времена, когда язычники откажутся услышать слово Божье, — не продлятся вечно. В эти–то времена мы и живем, они заполняют собой промежуток между Страстями Христовыми и Парусией — если угодно. Последним судом; это эпоха все большего разгула насилия, нежелания слышать, ослепления. В этом — смысл и актуальность текста Луки. Когда Паскаль в конце XII «Письма к провинциалу» пишет, что «насилие имеет только ограниченную продолжительность по воле Божьей», то хочет сказать именно это.

Очевидно, что это та же идея, которую пытался восстановить в