Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

боевым опытом» офицерах, к которым «государство, пребывающее в долгом мире» [84], должно обратиться с тем. чтобы они покинули свои «театры войны» и применили свой опыт для обучения незакаленных в боях или слишком размякших от мирной жизни солдат… Не значит ли это, что такие офицеры способны «инициировать», как говорит Клаузевиц, войну, то есть соприкоснуться с чем–то священным, с которым они уже вступили в некую связь, что в некотором смысле они одной ногой уже вступили в святая святых? И «инициацию» нам здесь следует понимать в сильном смысле этого слова. «Как бы ни было незначительно количество таких офицеров по отношению ко всей массе войск, все же их влияние будет очень заметно»: они буквально сакрализуются. Закалка боевым опытом для Клаузевица — инициатический опыт. Война — это единственная сфера, в которой ремесло и мистика соединяются между собой, и происходит это в наиболее напряженные ее моменты.

«Закалку боевым опытом» следует понимать именно в этом сильном смысле: это инициатическое вовлечение в истину войны, в истину насилия. В то же время это интимное смешение физической подготовки с моральной. Наш автор совершенно уравнивает эти две вещи друг с другом. Негативный опыт составляет неотъемлемую часть подобной закалки, и чем хуже он будет, тем лучше — таково свойство инициации. Он весьма впечатляюще описывает свое первое попадание под обстрел; мы будто слышим, как свистят пули. И далее он говорит, что когда через каких–нибудь полчаса все было кончено, для него не осталось больше вопросов — он пересек черту, прошел испытание. Эстетически Клаузевиц, быть может, войны не любил. Но есть в нем и страстное переживание того, что насилие — это и есть священное, пусть даже низменное. Поэтому я задаюсь вопросом, не является ли его регрессия ко всякого рода архаике стократ сильней, чем чья бы то ни было еще.

Б. Ш.: Давайте проясним: боя, как мы видели, избегают только животные, человек же становится человеком лишь тогда, когда он воюет.

Р. Ж.: Не предполагает ли эта идея, что именно война делает человека человеком? История не устает наглядно это нам демонстрировать. Вот это–то фундаментальное измерение насилия Клаузевиц и сумел разглядеть, это несомненно. Подобно тому, как на основании изучения архаических обществ мы можем заключить, что человек есть продукт жертвоприношения, Клаузевиц утверждает, что человек к нему же, в некотором смысле, и возвращается — причем по причинам, которые сам Клаузевиц считает существенными. Ибо он вообще не вспоминает о христианстве. Это военное сверхчеловеческое есть, в конце концов, не что иное, как порыв к обновлению, восстановлению человечности — к тому, что не позволит ему ниспасть в «низменную область животной природы».

Б. Ш.: В этом смысле нельзя отрицать, что Клаузевиц предвидит будущее — на свой лад, конечно. Уже скоро тоталитаризм заявит о себе как властный нигилизм, стремление довести упадок до полного его предела — и вот ради этого, ради такой всепожирающей силы и проповедуется сверхчеловеческое.

Р. Ж.: Да, эта такая более реальная идентичность, которую обретают люди, обращаясь к применению грубой силы… Заметьте, что в XIX веке этим головокружением была охвачена вся Германия. Ницше с его несравненным гением это прекрасно чувствовал. Взять хотя бы 125–й афоризм «Веселой науки». Он тоже считал, что место старого бога займет новый. Прислушайтесь к человеку с лампой в руках, что «ищет Бога» — это же самое сердце всей нашей темы:

Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ?… Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать? Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его? Никогда не было совершено дела более великого, и кто родится после нас, будет, благодаря этому деянию, принадлежать к истории высшей, чем вся прежняя история! [85]

«Выдающийся» характер этого «слишком великого для нас» открытия сразу очевидным образом наводит на мысль об устремлении к крайности у Клаузевица. Чтобы вознестись до вершин «божественного тления», нужно и самим стать богами. Одним этим афоризмом Ницше вносит серьезный вклад в ситуацию современности. Прошло уже пятьдесят лет, но когда он говорит о сверхчеловеке, его храбрости и его мужественности, эти опорные точки он заимствует у Клаузевица. Однако то, что у одного относилось к области военного ремесла в строгом смысле этого выражения, под пером другого становилось метафизикой, и все это архаическое религиозное Ницше чувствовал очень хорошо. Давайте, если необходимо, покажем, что это прозрение крепнет параллельно с устремлением к крайности. Если Клаузевиц хотел всего лишь увидеть Пруссию оправившейся от унижения и обновленной, Ницше сумел разглядеть механизм учредительного убийства. Более того, он разглядел и то, что есть в христианстве радикально противоположного надежде на обновление. Его мертвый Бог — Бог прежде всего христианский. Но по ходу дела эта смерть оказывается убийствам — в свете христианских Страстей, настоящего «блока» для его повторения:

Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами — кто смоет с нас эту кровь?  [86]

Впервые смерть Бога приводит не к возобновлению священного и обрядового порядка, а к столь радикальному и непоправимому разложению всякого смысла, что под ногами современного человека разверзается бездна. Правда, складывается впечатление, что в итоге в этом афоризме бездна закрывается снова — с этим вторым восклицанием, на сей раз звучащим с позиции сверхчеловека и Заратустры: «Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать? Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его?» Афоризм провозглашает вечное возвращение, но и открывает его движущую силу — коллективное убийство произвольно выбранной жертвы, заходя в этом откровении чересчур далеко. Он рушит собственное основание. Учреждая свое вечное возвращение на фундаменте коллективного убийства — которое, чтобы быть фундаментом, должно оставаться сокрытым, — это насилие подрывается, втайне подтачивается христианством, над которым оно уже праздновало победу. Вся драма Ницше — в том. что эту библейскую подрывную деятельность он прекрасно видел, но не хотел понимать. Насилие стало бессмысленным. Ницше попытается вернуть смысл в насилие, сделав при этом ставку на Диониса. От этой потребности в Абсолюте Ницше так и не избавился, это ужасная драма.

Мы говорили о направляющей Клаузевица подпольной