Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Б. Ш.: Два века войны могли бы позволить нам наметить парадоксальный закон, близкий к «закону чередующейся одержимости» Бергсона и одновременно от него отличающийся. С одной стороны, у нас есть устремление к крайности, с другой, как говорит Пеги — «опрокидывание» истории, возвращение к истокам, к тому, что вы называете учредительным убийством. Эти два движения взаимосвязаны: чем мы ближе к концу, тем сильней наш регресс к началу: чем дальше история будет двигаться в сторону худшего, тем труднее нам будет избегать честного разговора об архаическом религиозном.

Р. Ж.: Именно. И время такого разговора уже пришло. Вот поэтому–то предметом миметической теории и является исключительно такое религиозное. Ее отправная точка — пророческая традиция и христианское откровение. Говоря словами апостола Павла, лишь «новый Адам» являет нам «ветхого». Сегодня мы видим, что чем дальше заходим по пути исторического прогресса, тем ближе становимся к точке альфа. Историческое христианство — и то, что мы вынуждены называть его «поражением», — есть не что иное, как все ускоряющееся приближение к началу и к концу времен. Нам нужно исследовать не просто саму по себе взаимность, но и священное, к которому оно ведет: священное, обесцененное иудейским и христианским вмешательством и в силу этого еще более чудовищное. Это священное — нечистое, связанное с насилием, то есть с учредительным убийством. Помните, что говорит нам Паскаль:

Запутанный узел нашей судьбы берет свои начала и концы в этой бездне. И потому человек более непостижен без знания этой тайны, чем эта тайна непостижна человеку{71}.

Страсти открывают нам принцип действия жертвенного механизма: они связывают между собой «начала и концы» первородного греха и являют нам их суть при свете дня. Посему Христос ставит нас перед ужасным выбором: следовать за ним и отказаться от насилия либо приблизить конец времен. В обоих случаях он ставит нас лицом к лицу с первородным грехом, заставляет смотреть в эту «бездну». Что это может значить, если не то, что архаическое религиозное является единственным горизонтом христианства? Такова апокалиптическая истина, которую никто не желает видеть. Пеги, как вы предположили, хорошо чувствовал, что это «возвращение» совершается вопреки истории: это героическое прозрение, и он стремится это неумолимое движение как–то затормозить. Но история спешит показать нам, что устремление к крайности больше не может сдерживаться героизмом. Вот это и увидел Паскаль, и увидел мгновенно — но даже в своих блистательных «Мыслях» ему не удается помыслить историю и ее потрясающую способность к регрессии. Поэтому вывести апокалиптические следствия из прозрения Паскаля предстоит нам: истина первородного греха проявляется исключительно в функции вызываемого им перекрестного ресентимента. Нельзя, однако, отрицать, что в конце XII «Письма к провинциалу» Паскаль оказывается не так уж далек от признания этой истины:

Странная это и продолжительная война, когда насилие пытается подавить истину. Все старания насилия не могут ослабить истины, а только служат к ее возвышению. Все сияние истины бессильно остановить насилие и только еще более приводит его в ярость [72].

Здесь Паскаль продумывает такое явление истины, которое было бы современно устремлению к крайности. Обратите внимание: он говорит не о «войне», а о «насилии». Следовательно, мы имеем дело с апокалиптической мыслью.

Воинственная религия

Б. Ш.: Эта взаимная интенсификация насилия и истины позволяет лучше понять «закон чередующейся одержимости». Мы подошли, может статься, к моменту возможной инверсии этой первой тенденции. к тому «концу времен», когда истина о насилии совпадет наконец с ним самим. Паскаль полагает, что это может послужить делу общечеловеческого примирения, хотя бы и в ущерб миру в целом.

Р. Ж.: Именно таким, на самом деле, будет настоящее устремление к крайности, о котором Клаузевиц имел лишь интуитивное представление. Здесь мы обнаруживаем взаимность намного более существенную: беспощадную борьбу между насилием и истиной. Поскольку истина занимает оборонительную — в клаузевицевском смысле, — позицию, она хочет войны. Насилие, выступая против истины, хочет мира, но поскольку его механизмы были выведены на чистую воду, ему его не видать. Именно этот, красной линией проходящий через всю человеческую историю, поединок насилия с истиной является единственно подлинным, и нынешнее положение дел таково, что невозможно сказать, кто из противников одержит в нем верх. Лишь прыжок веры позволяет Паскалю заключить, что «насилие имеет только ограниченную продолжительность по воле Божьей». Но восторжествует ли истина в нашем мире? Я не был бы так уверен.

Клаузевиц в этом плане — отличное противоядие против идеологии прогрессизма. Завершить то, о чем он имел лишь интуитивное представление, означает заново открыть для себя глубинные истины христианства. Помимо своего дрейфусарства Пеги интересен нам тем, что он попытался помыслить поединок вне парадигмы смертельной борьбы. Определять его таким образом значило бы, строго говоря, не мыслить его вообще. Эта неспособность помыслить насильственную взаимность, собственно, и интригует меня в Клаузевице больше всего: здесь, безусловно, имеет место некая религиозная регрессия, возврат к архаике, который нам сейчас предстоит исследовать. Мы уже видели, что стоит Клаузевицу приоткрыть дверь, как он поспешно ее захлопывает. Сделанное им в первой главе «открытие» пронизывает, в определенном смысле, всю его книгу — и в то же время он, не входя, останавливается на пороге.

Что он нам говорит? Война, которую он описывает — это война наполеоновская, то есть grasso modo такая, какой должен отдавать предпочтение стремящийся к победе командующий. Однако в этой реальности взаимодействия просматривается и нечто худшее. Мы могли бы сказать, что Клаузевиц, с одной стороны, еще человек эпохи Просвещения, а с другой, на уровне глубинной рефлексии — уже нет. Я также склоняюсь к мысли, что причина, по которой он не мог работать над своей книгой и до самой смерти хотел к ней вернуться, была следующей: он так и не смог преодолеть разрыв между своим рационализмом — а он рационалист, — и тем постоянно преследовавшим его интуитивным видением, которое ему никак не удавалось облечь в ясные фразы: того, кто ему доверится, оно может завести чересчур далеко. В любом случае, как мне представляется, его предмет нельзя мыслить непосредственно, и именно поэтому он столь интересен. Здесь кроется загадка всей книги — и, может статься, ее скрытая глубина.

Мы с вами уже обращались к письму Клаузевица Марии фон Брюль, где он говорит о своих «религиозных переживаниях», и видели, до какой степени он не хочет расставаться с реальностью поединка. И дело здесь вовсе не в возрасте! В действительности я, в отличие от Арона, не очень–то верю в разницу между Клаузевицем–романтиком и Клаузевицем зрелых лет. Он слишком подвержен миметизму и патриотизму.