Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Возврат к простой жизни?

Б. Ш.: В час торжества гегелевского Aufhebung, этого преодоления противоречий и неизбежного примирения всего человечества, которое должно было завести истину насилия в том виде, в каком ее явил нам Наполеон, в тупик. Клаузевиц настаивает на законе поединка и смертельной борьбы. Все складывается так, как будто мы должны были пройти через это…

Р. Ж.: …чтобы вспомнить о Царстве, вот парадокс. Но отныне нам следует мыслить еще более контрастными противоположностями, читать и перечитывать Клаузевица с целью понять, что примирение недостижимо. Риск устремления к крайности никуда не денется.

Б. Ш.: Смысл этого и других парадоксов нам раскрывает переписка Клаузевица с его супругой, Марией фон Брюль. Давайте прочтем пассаж — его цитирует Раймон Арон [65], — в котором некоторым биографам Клаузевица мерещится интимное признание и исповедание религиозных переживаний, которые он поверял жене. На дворе 1807 год, Клаузевиц находится в плену во Франции после поражения под Йеной. Он не чувствует особенного дискомфорта, в свободное время ходит в Лувр, много и часто пишет тем, кого любит:

Я не упрекаю Провидение за судьбы людей и народов. Я осознал, что замысел его нам знать не дано, или по меньшей мере мы не видим его целиком и не можем в чем–либо обвинять. И посему сердце наше не в силах отвернуться от тех поколений, что от века в век на наших глазах влачат это тяжкое бремя жизни, находя успокоение только в вере: не в силах наш разум полностью отвратиться от сей земли и вернуться к небу, этого никогда не удастся ни сердцу нашему, ни рассудку…. Религии вовсе не должно отвлекать взгляд наш от мира сего: небесная сила ее заключает союз со всем тем, что найдет она в нем благородного — что до меня, религиозное переживание никогда не посещало и не поддерживало меня без того, чтоб не подвигнуть на какое–то доброе дело, когда надеюсь я и желаю свершить выдающееся. Вот что, как чувствую я, не дает мне отрывать глаз моих от земли и ее мирской истории и примиряет переживания моего сердца с доводами слабого моего ума.

Р. Ж.: Об этом письме я не помнил, и оно представляется мне весьма любопытным. Понятно, почему Раймон Арон взялся его цитировать: Клаузевиц, на самом деле, не так уж и часто в чем–либо исповедуется. В этом пассаже очень хорошо видно, с каким упрямством пытается он преодолеть поединок и «изменить порядок», как говорил Паскаль. Религия, сколь бы сильными ни были ее предписания, должна не отвращать солдата от мести, а подводить к ней. «Свершить выдающееся», будучи вдохновленным Небом, для него, понятное дело, означает вернуть Пруссию на первые роли! «Религиозное переживание» Клаузевица привязывает его к «мирской истории» сильнее, чем когда–либо. Действие у него всегда идет впереди умозрения. Он дает больше теорию, чем философию войны. Помыслить поединок должно было означать попытку им управлять. Клаузевиц же стремится ему служить. Именно это я и вижу в письме, где он вроде как говорит о своих «религиозных переживаниях». Поэтому он не может помочь нам помыслить изнанку поединка, которую я называю «благой трансцендентностью», поскольку говорит лишь о дурной. Бог Клаузевица — это «бог войны». В этой связи мы должны будем интегрировать его идеи в строгую диалектику и перейти к иному типу рациональности, в рамках которой Арон уже не сможет служить нам ни проводником, ни оппонентом.

Б. Ш.: Мне бы хотелось предложить вам обратиться к мысли Левинаса — к слову, его величайший труд «Тотальность и бесконечное» был издан в том же 1961 году, что и ваша «Ложь романтизма и правда романа».

Р. Ж.: Почему бы и нет? Помню, я встречал его в 70–е годы. Он открыто хотел со мной побеседовать, но меня тогда очень сильно травили и я, как я это часто делаю, оnказался. Однако же вы нашли удачный момент, чтобы вспомнить о нем! A primi это отличная идея: его критика Гегеля и впрямь будет нам на руку. Правда, я читал его меньше, чем других современных философов вроде Сартра или Хайдеггера. Интересно будет попытаться понять, что отличает его одновременно от классической феноменологии и от Гегеля.

Б. Ш.: В особенности нам следует вспомнить его в связи с преодолением поединка и выходом из взаимности — что мы и пытаемся сделать сейчас. Это поможет нам помыслить отношение к Другому как по сути необратимое.

Р. Ж.: Для этого нам нужно будет вместе с Левинасом выйти из той апологии различий, к которой обычно сводят его мысль. Я всегда делаю ставку не на различие, а на тождество. Следует помнить, что в антропологическом плане любое действие влечет за собой ответ. «Отношение к Другому» — это прекрасно, но в самом этом выражении, мне кажется, кроется тот гуманитаризм, который, как вы знаете, я отвергаю. Гуманитаризм — это же высохший гуманизм!{66} В мысли Левинаса, по моим ощущениям, сильно представлено измерение прерывности, смены порядков и планов; но я–то стремлюсь помыслить непрерывность. Именно поэтому нам сегодня следует перестать проводить различение между войной и миром и попытаться охватить все эти таинственные родственные узы между насилием и примирением, негативной и позитивной неразличимостью, миметическим кризисом и тем, что христиане загадочно именуют «мистическим телом». Лишь изнутри миметизма можно перейти от одного к другому. Не обязательно мы придем к худшему, но нам, тем не менее, нужно держать в уме и другую возможность: возможность полного уничтожения всего мира, поскольку отныне у людей для этого есть все необходимые средства.

Б. Ш.: Для того, чтобы понять это движение изнутри миметизма, нам и следует задержаться на поединке, попытаться помыслить то, относительно чего Клаузевиц был так осторожен. Помыслить поединок означает помыслить одновременно насилие и примирение, перейти от одной взаимности к другой, от одной тождественности к другой.

Р. Ж.: И в самом деле, стоит заглянуть в какое–нибудь описание жесточайшего поединка — их полно в средневековой литературе, — и вы неизменно в них наткнетесь на слова о любви и страсти… Вот противоречие, которое нам так трудно понять. Известно, что мимезис доводит людей до одержимости. Но никто никогда не признает, что это упрямство — следствие того, что люди не хотят читать или читают сквозь призму каких–то систем, бесконечно замкнутых на себе самих. Единственная цель апологетики, и особенно апокалиптической — открыть глаза тем, кто не желает видеть, что примирение есть изнанка насилия, возможность, о которой самому насилию невдомек. Люди не любят, когда им говорят, что они не автономны, что за них