Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

всех членов какого–либо сообщества, подражание становится как никогда интенсивным, но действует по–другому и сопровождается иными эффектами. Подражание ведет общину к воссоединению, и она становится толпой: когда в дело вступает игра замещений, насилие поляризуется на все меньшем и меньшем числе антагонистов, пока не остается последний. В нем народ обнаруживает источник проблем и кончает тем, что в едином порыве набрасывается на этого, ставшего отныне вселенским, врага и линчует его. И вот та самая миметическая энергия, что до этого провоцировала все более тяжкую смуту и заставляла людей нападать друг на друга, в конечном счете объединяет всю общину против козла отпущения и возвращает ей мир.

Все происходит настолько внезапно и неожиданно, что примирившиеся между собой люди видят в случившемся подарок небес: и единственным кандидатом на роль дарителя оказывается жертва единодушного линчевания — козел отпущения, наугад избранный миметизмом его палачей и тем самым сплотивший общину. Поэтому многих жертв такого рода рассматривают как «странников–чужеземцев». Примитивные сообщества, вероятно, существовали весьма обособленно друг от друга. Вторжение «странника–чужеземца» должно было вызывать у них необыкновенный, смешанный с ужасом интерес: любое неожиданное движение со стороны гостя могло повлечь за собой непредсказуемую панику и превратить его в нового бога. Каждое линчевание, следующее за миметическим кризисом, порождает новое божество. И с тех пор всякий раз, когда в общине разгорается конфликт, люди, памятуя о прошлом опыте, пытаются сдержать его запрещением контактов между его участниками. Любое возвращение насилия интерпретируется как гнев божества; и постоянно действующие запреты, которые постепенно оформляются в более или менее связную и устойчивую систему, возникают лишь благодаря престижу этого божества.

Безусловно, когда–то религиозным запретам удавалось сдерживать самые невероятные эскалации насилия; внушаемый ими страх, однако, с течением времени притуплялся, и вместе с тем падала их способность предупреждать трансгрессию. Но истинный смысл запретов и жертвенных обрядов, целью которых было утишить гнев божества, заключался в том, чтобы удерживать насилие за пределами общины. Я вообще полагаю, что эти два величайших социальных института архаической религии — запрет и жертвоприношение, — сыграли главную роль в переходе от пра–человеческих общин к человеческим, потому что не дали гоминидам себя уничтожить. Архаическим системам, из–за их неспособности раз и навсегда избавиться от насильственной взаимности, периодически приходилось буквально восставать из пепла: об этом мы знаем благодаря удивительным по своей глубине прозрениям греческой и индийской религий.

Чего, с другой стороны, невозможно было предвидеть — так это того, что две религии, радикально отличающиеся от всех остальных, выведут представление о вечном возвращении религий на чистую воду. Действительно, лишь в библейской и христианской традициях власть толпы оказывается низвергнута, а ее насильственное единодушие — обращено вспять; лишь эти традиции указывают на принцип взаимности прямо. Христос, этот последний пророк, поставил человечество перед ужасным выбором: либо и впредь отказываться видеть, что поединок втайне господствует над всем, что делают люди, либо отречься от этой скрытой логики ради другой — логики любви и позитивной взаимности. От осознания того, до какой степени негативная и позитивная взаимности схожи между собой, поистине захватывает дух: это практически одна и та же форма неразличимости, однако зазор между ними скрывает в себе спасение всего мира! Вот серьезнейший парадокс, над которым нам с вами стоит подумать. Ибо отныне уже не козел отпущения может быть осужден и признан виновным, а само человечество рискует быть осужденным историей. Поэтому мы помещаем себя в эсхатологическую перспективу — только она, а никакая не «удивительная троица» Клаузевица, может позволить нам хоть что–то понять.

Б. Ш.: Небольшие архаические общины жили в ситуации постоянной угрозы. Христианство, как вы любите говорить, освобождает нас от жертвенных костылей, но в то же время и делает нас ответственными за нашу судьбу. Не были ли «костыли», которые мы отбросили, единственным способом совладать с опасностью? Иными словами, не стало ли одним из последствий христианского откровения то, что сегодня нам нет нужды верить в катастрофу [61], тем более что ее можно предсказать научно?

Р. Ж: Весьма верное суждение. Прогрессизм, в некотором смысле, одновременно наследует христианству и предает его. Точнее говоря, он мог возникнуть лишь вследствие притупления апокалиптического чувства. Я твердо убежден, что христиане перестали оказывать влияние на ход событий именно в связи с тем, что мало–помалу утратили эсхатологическое мироощущение. Без сомнения, апокалиптическая идея окончательно выветрилась из сознания христиан после Хиросимы: западные христиане, и французские католики — в частности, перестали говорить об апокалипсисе в тот самый момент, когда абстрактное стало реальным, когда реальность совпала с концептом!

Вы припомнили глубокое замечание Бергсона о том, как легко способно абстрактное стать конкретным. Я думаю, что на возможность банализации катастрофы повлиял также и наш рационализм — взять хотя бы рационализм Раймона Арона, который счел «абсолютную войну» просто концептом. Вот уже более сорока лет я задаюсь вопросом о причинах такого отказа отдавать себе отчет в том, что происходит в действительности. Это похоже на то приземленное безразличие, которое Леви–Стросс питает ко всякого рода обрядам и принесениям жертв, не желая при этом понять ни миф, ни то, что он называет «неприрученной мыслью»: это прекрасные, но чрезвычайно хрупкие конструкции. С тех пор, как я ощутил, что миф от нас что–то прячет, что у него есть скелеты в шкафу, я навострил уши и отныне стараюсь быть начеку.

В связи с этим я выразился бы даже так: наш рационализм как отказ осознать неизбежность катастрофы (то, что очень хорошо понимали архаические общества) — лишь способ продолжать сопротивляться реальности: мы, как сказал Пеги, «самые что ни на есть вульгарные и завзятые мифотворцы» [62]. Гегелевская диалектика не убеждает меня именно потому, что я считаю ее слишком рационалистической и недостаточно трагичной: ей хочется сделать омлет, не разбив яиц! Я же, как и Клаузевиц, настаиваю на законе поединка — и на том умолкаю.

Конец права

Б. Ш.: В этом вас как раз часто и упрекают — дескать, вы слишком зацикливаетесь на всем этом насилии.

Р. Ж.: Люди просто не хотят видеть, что творится вокруг. Поэтому прежде чем прятаться за какие–то другие концепции конфликта — за идею межгосударственного конфликта, которая более не соответствует нашей эпохе, — нам нужно договорить за Клаузевица то, что он заметил, но не сказал. Сейчас уже нет ни «уплаты наличными», ни боя врукопашную — по крайней мере в том виде, в каком они существовали когда–то. Мы вступили в эру технологически развитых войн, «хирургических ударов» и «нулевого уровня смерти», это новая модальность поединка. Поскольку обратное тоже верно, мы могли бы сказать, что эти