Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

человек, Образ Мессии–царя и добровольного посланника обеспечивает в таком сочетании выполнение обоих этих условий. Западный мир — даром что это новое и неслыханное событие определило всю его историю, — до сих пор не осознал всех последствий того, что отныне Бог занял сторону жертвы отпущения. Он вышел за пределы мира, управляемого игрой священных различий, о которых вновь с потрясающим неистовством и наивностью твердят современные мыслители, объятые страхом перед тождественностью. Эта тотальность замыкается лишь на смерти и небытии. Но Яхве покинул свой опустевший храм. Божественная истина обитает теперь не в античном полисе и не посреди избранного народа: она была извержена из града людского вовне вместе с жертвой отпущения.

Слута Яхве — линчевание страдающего Огути у Исайи — знаменует собой единственно возможный исход всей этой структуры, ибо изгнание козлов отпущения всегда замыкалось в порочный круг, горизонтом которого могло быть лишь уничтожение мира до основания. Открытие добровольного посланничества стало строго духовной операцией, единственным совершенным эмпирическим референтом которой стало не что иное, как Распятие. Именно поэтому пророческая литература и обращается к фигуре Слуги вне связи с какими бы то ни было конкретными событиями, без отсылок к каким–либо определенным личностям или группам. Все попытки отождествить Слугу с народом Израилевым в целом пропали втуне. Кроме того — и именно в связи с тем, что тема жертвы отпущения всегда была для Исайи бесконечно значимой, — пророк никогда не говорит, что он и есть Слуга Яхве.

Христос, в свою очередь, предостерегает нас от соблазна Антихристов — тех, кто хочет, чтобы им все подражали. Во Христе нам следует подражать его отдалению: таково потрясающее открытие Гельдерлина. Вот почему нам никогда не найти в Библии, например, «смертельной борьбы» двух фиванских пророков, Тиресия и Эдипа. Здесь такая борьба невозможна, потому что нам ясно сказано, что человек не должен цепляться за свои воображаемые различия. Поэтому в библейских гимнах есть что–то анонимное и безличное - даже притом, что иногда Слуга говорит от своего имени, а иногда - от имени общины, которая его осуждает и только потом осознает, что содеяла. Сейчас мы можем дать ясный ответ на вопрос «что отличает истинного пророка от ложного»: подлинно пророческая речь глубоко укоренена в истине добровольного посланничества. Однако она не претендует на то, что воплощает в себе эту истину, заявляя, что является чем–то иным, и намеренно проповедует не в городе, а вне него. Но эта истина — не в самом пророке, хотя некоторые «пророки» и хотели бы ею завладеть. Он свидетельствует о ней, он ее возвещает, он предшествует ей — и в этом смысле ей следует.

III. Поединок и взаимность

«Удивительная троица»

Б. Ш.: Открытие поединка и устремления к крайности позволило вам заранее угадать ставки нашей беседы — а именно, возможность отдалить катастрофу или даже ее избегнуть. Складывается впечатление, будто сделать это пытался сам Клаузевиц: едва сформулировав закон устремления к крайности, он сразу же обращается к политическому определению войны. Лишь это объясняло бы концовку последней главы первой части книги, которая завершается определением войны как «удивительной троицы» — сочетания страсти, расчета и рассудка. Это третье и последнее определение должно было стать своего рода синтезом, завершенным концептом войны. Но возникает чувство, что по ходу дела Клаузевиц обнаруживает нечто совсем иное…

Р. Ж.: Клаузевиц на самом деле пытается убедить нас, будто мы все еще живем во времена классических межгосударственных конфликтов. Именно такого эффекта он хочет достичь, скрывая поединок в тени традиционного определения войны. Правительство у него «сдерживает» стратега, который в свою очередь «сдерживает» народные страсти. Не следует забывать, что Клаузевиц преподавал в Прусской военной академии и что эта странная выходка со службой в армии русского царя обязывала его к какой–никакой осторожности. Подобная рационализация в чем–то напоминает мне то, как примитивные общества скрывали свое насилие за завесой мифа. Несмотря на то, что мифология теперь сменилась идеологией, их механизмы схожи. Едва обнаружив принцип устремления к крайности, Клаузевиц прилагает немыслимые усилия, чтобы убедить нас в эффективности политических средств сдерживания войны. Однако замедлить ускорившуюся историю уже не выйдет. Нужно смириться с мыслью о том, что ее ход будет чем дальше, тем больше ускользать от нашего разума.

Б. Ш.: В параграфе 28 первой главы книги Клаузевиц говорит о «выводах» из разработанной им теории; фактически это третье и последнее определение войны, следующее за «поединком» и «двумя видами войны» (войной с целью разгрома соперника и той, в которой политическая цель выходит на первый план). «Удивительная троица» как концепт призвана лишний раз прояснить, почему война принимает разные формы — от «устремления к крайности» до «вооруженного наблюдения», — и помочь нам в их понимании:

Итак, война — не только подлинный хамелеон, в каждом конкретном случае несколько меняющий свою природу; по своему общему облику (в отношении господствующих в ней тенденций) война представляет удивительную троицу, составленную из насилия, как первоначального своего элемента, ненависти и вражды, которые следует рассматривать как слепой природный инстинкт; из игры вероятностей и случая, обращающих ее в арену свободной духовной деятельности; из подчиненности ее в качестве орудия политики, благодаря которому опа подчиняется чистому рассудку.

Первая из этих трех сторон главным образом относится к народу, вторая — больше к полководцу и его армии, а третья — к правительству, страсти, разгорающиеся во время войны, должны существовать в народах еще до ее начала; размах, который приобретает игра храбрости и таланта в царстве вероятностей и случайностей, зависит от индивидуальных свойств полководца и особенностей армии; политические же цели принадлежат исключительно правительству….

Таким образом, задача теории — сохранить равновесие между этими тремя тенденциями, как между тремя точками притяжения [52].

Эта «удивительная троица» наряду с тем, что последователи Клаузевица окрестят «Формулой» («война есть продолжение политики другими средствами», параграф 24), представляется чрезвычайно важной для его мысли. Как если бы война была всего лишь еще одной стороной политики! У нее есть своя «грамматика», но нет «собственной логики», как пишет Клаузевиц. Ее всегда «держат» в обоих смыслах этого слова{53}. Однако наше прочтение его текста, кажется, заново ставит под вопрос первенство политики над войной и делает это в пользу «взаимодействия» как единственной самотождественной реальности. Клаузевиц пытается заставить нас поверить, что противостояние между двумя державами может быть то военным — если оно провоцирует вооруженный конфликт, то политическим — если оно отсрочивает столкновение и возвращает нас к вооруженному наблюдению. Однако мы знаем, что взаимодействие одновременно отсрочивает и провоцирует устремление к крайности; и что наступление и оборона есть лишь две