Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Стоит денежному потоку остановиться, как отношение прерывается: происходит капитализация. Переход от коммерции к войне, а сегодня (поскольку войны в смысле «уплаты наличными» больше не существует) — от коммерции к устремлению к крайности происходит почти мгновенно: в этом плане в ближайшие десятилетия стоит опасаться колоссального столкновения между Соединенными Штатами и Китаем. Китайцы гораздо больше преуспели в коммерции и дипломатии, чем в решении проблем грубой силой.

Коммерческое отношение не имеет ничего общего с моралью, оно представляет собой взаимность, управляемую деньгами, а это совсем другое. Такая взаимность всегда может перейти в конфликт. Конечно, сторону денег занимает иногда правосудие. Но и само правосудие вполне может оказаться институтом хрупким и в свою очередь неспособным сдерживать то, что не смогли сдержать деньги. Здесь нужны очень тонкие различения, эту идею нужно отточить, сравнивая обмен с другими видами обрядов; нужно привлечь к обсуждению экономистов. В нашей беседе мы условно определим коммерцию как социальный институт, целью которого является сдерживание насилия: мораль относится совсем к иному порядку, она предполагает прощение, то есть абсолютный дар{59}.

Именно поэтому любой дар — это всегда дар отравленный (немецкое слово Gift, означающее «яд», может также значить «подарок»), поскольку он не предполагает безопасности обмена — это свойство денег. Он выводит на сцену’ пару, всегда готовую перейти к решению проблем с помощью кулаков. Подарок есть, некоторым образом, вещь, от которой мы стремимся избавиться, обменяв ее на то, от чего хочет избавиться наш сосед. И здесь мы касаемся амбивалентности священного. Мы изгоняем из нашей жизни то. что делает ее невыносимой, не столько затем, чтобы отравить жизнь другому, сколько чтобы сделать более терпимой собственную. Мы избавляемся от того, что нас мучит, перебрасывая его, подобно горячей картошке, из рук в руки: таков примитивный и предельно ясный закон взаимообмена. С чужой женой жить куда проще, чем со своей!

По мере того как скорость взаимообмена нарастает, взаимность предстает такой, какой в действительности она и является — сообразной закону поединка. Вот почему во всех традиционных обществах мы неизменно видим две группы, различающиеся лишь тем, могут они при обмене «уплатить наличными» или нет. Эта реальность просматривается даже в самых простых сделках: при покупке коровы или дома чересчур быстро соглашаться всегда невыгодно. В этом же заключается смысл медлительности судопроизводства, где бракоразводные процессы «затягиваются» так, словно бы речь шла о каком–то немыслимом преступлении. Эта по видимости ничем не оправданная медлительность имеет самое непосредственное отношение к области антропологии: она тормозит развязку конфликта и создает сильное «трение», которое замедляет отношения и не дает им вылиться во взаимность. Что до обмена, то он не должен казаться взаимным, каким является в действительности: таков закон совместной жизни. Если взаимность станет для всех очевидной, жить не получится. Множеству антропологов, и первому среди них — Леви–Строссу, очень не хотелось этого замечать: блестяще описывая сложнейшие системы различий и социальные установления, он не видит, что все они служат тому, чтобы предотвратить возвращение ко взаимности.

Заявляя, что взаимность структурирует взаимообмен, Клаузевиц показывает: закон войны властвует над любыми человеческими отношениями. Осознание этого факта было непосредственным образом связано с исчезновением военных и коммерческих институтов, все менее способных скрывать поединок в своей тени. Поэтому этот отход от «взаимодействия» я считаю у него самым существенным. Хотя в общем понятно, что слово «взаимный» — это невозможное слово. Неизвестно, что оно означает. Некоторые определения придают ему космические масштабы: таково воздействие луны на моря… Меня это всегда озадачивало: как если бы наши мелкие повседневные войны определяли законы мироздания. Достаточно и того, что сопутствующие им разрушения неизменно оказывают воздействие на весь мир. Последствия взаимности будут распространяться, подобно заразной болезни. Первая глава «О войне» образует самостоятельное целое именно благодаря тому, что в ней речь идет о взаимодействии. Потом Клаузевиц снова вспомнит, что он стратег. Свою книгу он писал очень долго, за это время она успела утратить то потрясающее напряжение, что было в ней поначалу и вместило, как мы увидели, два грядущих столетия. Раймон Арон не мог вынести мысли об этой скрытой за несущественными историческими деталями неотвратимости поединка, которую собираемся прояснить мы — она зарубила бы весь его рационализм на корню. К сожалению, актуальность этого трактата не имеет ничего общего с Холодной войной: исходящий от «удивительной троицы» «луч света» [60] освещает нашу эпоху совсем иначе. Достоинство всех великих текстов в том, что они сопротивляются интерпретациям, они всегда могут сказать нам что–нибудь новое — и поэтому продолжают нас удивлять.

Логика запретов

Б. Ш.: Итак, вы полагаете, что антропологи того времени разделяли рационализм Раймона Арона?

Р. Ж.: Разумеется. На его примере мы можем прекрасно видеть эту свойственную всей современной антропологии рационалистическую предубежденность. Она отказывается понимать религиозную логику. Мы с вами только что говорили о некоторых идеях «Насилия и священного», и сейчас я хотел бы вернуться к этой ключевой для меня книге. Даже если мы с вами вынуждены будем вспомнить время, когда до наступления нашей эпохи оставались миллионы лет, речь пойдет о вещах весьма близких к предмету нашей беседы. Современная антропология не видит, что архаические запреты направлены против насилия, и именно поэтому перестала их понимать. Здесь можно было бы уйти в психоанализ и заявить: это все страхи закомплексованных законодателей! Но если мы рассмотрим эти запреты внимательнее, то заметим, что они направлены не против сексуальности как таковой, а против миметического соперничества, для которого сексуальность — лишь объект или конкретное обстоятельство: это совсем другое.

Отсюда мы можем заключить, что гоминизация начинается тогда, когда соперничество внутри группы разрастается до такой степени, что нарушает иерархию доминирования животного царства и высвобождает заразу кровной мести. Человечеству удалось одновременно возникнуть и выжить лишь потому, что религиозные запреты, предотвращающие риск самоуничтожения, появились достаточно рано. Но как именно они появились? Просветить нас на сей счет могут лишь мифы основания (или мифы происхождения). Обыкновенно они начинаются с рассказа о невероятном кризисе, так или иначе выраженном символически: в мифе об Эдипе это была, как мы видели, эпидемия чумы: это могут быть засуха, потоп или же чудовище–людоед, пожирающий юных отроков и девиц такого–то города. Обращение к таким темам свидетельствует о распаде социальных связей — о том, что Гоббс называл «войной всех против всех».

Что же происходит? По мере того, как подобное возбуждение «обезразличивает»