Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

асимметричные войны основываются на новой концепции безопасности: отказ от «уплаты наличными» и «решительного действия», которое Клаузевиц считал предельной истиной войны, явился следствием неприятия смерти. Не то чтобы я очень жалел о его концепции, вовсе нет! Но она была хотя бы достаточно прямолинейна. Иракская трясина, принесшая американцам лишь катастрофу, все эти самолеты, набитые мертвыми, и бесчисленные теракты являют собой ужасный пример подобного ослепления. Утрата военного права ставит нас перед лицом ужасной альтернативы наступления и обороны, агрессии и ответа на агрессию — а это одно и то же. Клаузевиц понял, что принцип противостояния будет со временем все более ослабевать и не сможет сдерживать нарастающую враждебность. Будучи возведенной в правило, первостепенная важность победы основывается на банальном презрении к противнику и должна будет кончиться кровавой бойней. Подобная позиция узаконивает какие угодно нарушения кодекса чести.

Именно говоря об «уничтожении врага» — того, чьи уши торчат из окопа, — Клаузевиц, хотя и невольно, оказывается пророком. Он, конечно, неизменно отстаивает идею о том, что смысл победы состоит в поражении войск противника или в низвержении его державы. Но возвещаемые им идеологические войны, в которых война перекрывает собой политику, окажутся кошмарными крестовыми походами, губящими население целых стран. Вот это–то и имел в виду Карл Шмитт, говоря о «теологизации» войны и о том, что враг становится Злом, которое нужно искоренить: все его усилия по созданию военного права исходят именно из этого положения. Чтобы предотвратить безумный разгул насилия, его следует поместить в какие–то правовые рамки. И продвинуться в этом, как полагал Карл Шмитт, нам поможет правовое определение справедливого врага. Этот тезис отчасти верен. Он ведет нас к теории «чрезвычайного положения», сегодня весьма востребованной в связи с угрозами, на которые она указывает. В этом — и сила всей идеи, и ее ограниченность. Она удачно подчеркивает опасность пацифизма: поставить войну вне закона означает парадоксальным образом позволить ей свирепствовать всюду. Пацифизм лишь подливает масла в огонь беллицизма. Правовой волюнтаризм Карла Шмитта, однако, пропал втуне, ибо Вторая мировая война дала нам понять, что устремление к крайности идет полным ходом. Дело было проиграно. Правовой волюнтаризм, впрочем, плохо объяснял симпатии Карла Шмитта к нацизму и легитимировал боевые действия в тылу.

Б. Ш.: Однако Шмитт хорошо чувствует, что современная война со всех сторон окружена катастрофой: ей непосредственно предшествуют религиозные войны, а наследуют — технологическая эра и тотальное разрушение [63]. Поэтому он считает необходимым срочно структурировать конфликт и переосмыслить военное право, ибо этот институт находится на грани исчезновения. Нельзя отрицать, что помыслить поединок Шмитт все же пытался. В своей «Теории партизана» он демонстрирует, что партизан представляет собой промежуточное звено между военным и террористом — то есть между противостоянием и враждебностью. Шмитт, как бы странным это ни казалось, противопоставляет себя всем, кто прославляет войну. Он, похоже, стремится сопротивляться ходу вещей и не хочет, чтобы ход этот стал необратимым.

Р. Ж.: В своей генеалогии терроризма Шмитт на самом деле весьма убедителен. Размышляя об уроках, которые было бы можно извлечь из безвыходного положения Наполеона в Испании, он очень хорошо понял, что партизан стал первым, кто отважился «нерегулярно бороться против регулярных армий»{64}. По времени партизанская война в точности совпадает с тем обновлением, которое Наполеон привнес в обычную армию. Французская революция была событием настолько грандиозным, что некоторые ее последствия проявляются и сегодня в форме устремления к крайности, первым великим интерпретатором которого в военном плане стал Клаузевиц. Истоки терроризма восходят к революционным войнам, превратившимся в итоге в наполеоновские «регулярные» войны. «Нерегулярная» и «регулярная» войны — современницы, они взаимно усиливают друг друга и в конечном счете уравниваются. В этом смысле русские партизаны ответили на вторжение Великой армии так же, как и испанские, но с удвоенной яростью. Символической катастрофы 11 сентября и американского «ответа» на нее в Ираке, после которых тождество между «нерегулярной» и «регулярной» войнами было запатентовано официально, быть может, и следовало ожидать. Такова реальная логика работы взаимности — тем более грозная, чем более отсрочен ответ: мы являемся свидетелями совершеннейшего упадка правил взаимообмена.

О том, что представляет собой сегодня это массовое распространение терроризма, следует поразмыслить в клаузевицевских терминах. На глубинном уровне речь идет об интенсификации тотальной войны в духе Гитлера или Сталина — войны, где больше нет ни законной армии, ни на все готовых русских партизан. У немцев никогда не было такого опыта сопротивления, как у русских, атаковавших армии Гитлера с тыла. Теория Карла Шмитта, таким образом — важнейшее звено в описании террориста как «изнанки» партизана. Сравнивая роль партизан в двух мировых войнах, мы обнаружим, что их вооруженная активность, как и все прочие описанные Шмиттом аспекты, возрастала в геометрической прогрессии. Поэтому можно сказать, он был блестящим аналитиком «победы гражданина над солдатом» и отказа от конвенциональных войн в пользу «реальных». Его модель партизана раскрывает смысл перехода от войн к терроризму. Поэтому «теория партизана» стала в его понимании также и теорией современной войны. Однако он полагал, что это опосредующее пространство может быть подвергнуто правовому регулированию. Он считал партизана символом нового политико–правового формата, который положит конец классическому праву и представит новое правовое определение «друга» и «врага». Ему не хотелось, чтобы крах национальных государств положил конец упорядоченным войнам, и еще менее — чтобы он ускорил апокалипсис, просто так не должно было быть.

Здесь Шмитт упускает из виду условия современной войны. Он не понимает, скажем, что было поставлено на кон в случае с ядерным сдерживанием. Функционирование этого принципа после 1945 года основывалось скорее на соглашениях между мафиями, чем на правовых нормах. Иными словами, этот процесс не имел законных оснований и не проходил согласования в ООН. Никто — и особенно те, ради кого это все затевалось, — не должен был вмешиваться. Это была своего рода мафиозная система. Шмитт осознавал, что конец войн является огромной проблемой, и пытался разрешить ее юридически — подобно врачу, свято верящему в свою медицину. Мы, впрочем, не считаем войну какой–то эпидемией. Полагая, что сама неспособность выбрать между войной и миром провоцирует неизлечимые метастазы, Шмитт был, разумеется, прав. Не то чтобы он недооценивал роль балансирующей на грани безумия технологии, но едва ли он понимал, что демократический и суицидальный терроризм препятствовал сдерживанию войны. Атаки террористов–смертников с такой точки зрения предстают чудовищной инверсией примитивных жертвоприношений: вместо того, чтобы убить жертву ради спасения других, террорист убивает себя с целью убить других. Еще никогда не был мир в такой степени перевернут с ног на голову.

Следующим этапом станет использование «грязных» бомб на основе