Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Христианству, в отличие от других направлений мысли, удается одновременно принимать во внимание оба обстоятельства, неизменно отделяющих нас от примирения: его возможность в теории и невозможность на практике. Когда ничто уже не разделяет враждующих братьев и все указывает на необходимость их единения, когда этого единения взыскует сама их жизнь — ни интеллектуальная очевидность, ни доводы здравого смысла, ни разум, ни логика не имеют ни малейшей силы: мир не настанет, ибо тем самым разделяющим сражающихся «ничто», их тождественностью как раз и питается война. Мы вошли в эпоху непредсказуемых проявлений враждебности, в эпоху заката войны, когда насилие стало нашим предельным и окончательным Logos’oм.

Б. Ш.: Вы постоянно ожидаете худшего, но все же чувствуется, что вы колеблетесь и продолжаете верить в пришествие Царства. Почему это «явление тождественности» должно, по вашему мнению, быть по необходимости апокалиптическим?

Р. Ж.: Потому что так говорится в Евангелиях и еще потому, что сегодня эта истина стала очевидной настолько, что скоро уже нельзя будет не выложить все карты на стол немедленно. Абсолютно новое — это Парусия, то есть апокалипсис. Торжество Христово свершится вне этого мира, мы не можем определить ни времени его, ни места. Разрушение, однако, будет исходить только от нас самих: в апокалиптических текстах говорится о войне меж людьми, а не о войне людей с Богом. Апокалиптику нужно вырвать из рук фундаменталистов! Применительно к сути происходящего, тем не менее, это бедствие не играет практически никакой роли. Оно в определенном смысле касается только людей и никак не затрагивает запредельную этому миру реальность. Человеческое насилие производит священное, а святость отсылает нас к «иным берегам», в отношении которых христиане — как, впрочем, и иудеи, — хранят глубинное убеждение, что они никогда не будут запятнаны нашим безумием.

Б. Ш.: Значит, устремление к крайности нельзя обратить вспять?

Р. Ж.: Благодаря внимательному чтению текста Клаузевица мы сможем постепенно прояснить для себя этот вопрос. Мы уже увидели. насколько эта книга сейчас актуальна, и начали понимать ее иначе, чем этот делал Арон. Нам следует продолжать, и со временем мы будем все лучше осознавать, в чем этот текст противоречит христианству и оглашает закон, сдержать который неспособны ни гегелевский разум, ни его эпигоны.

Сегодня у Гегеля не осталось учеников. Заниматься тем, чем издавна занималась современная мысль — а именно все откладывать, — мы больше не можем. Все люди равны — но не в идеале, а вправду. Нам предстоит принять немало важных решений: скоро у нас не останется ни институтов, ни обрядов, ни «различий», ничто не будет упорядочивать наше поведение. Нам придется уничтожить себя или полюбить, и люди — есть все основания этого опасаться, — предпочтут скорее себя уничтожить. Судьба мира от нас не зависит и в то же время находится у нас в руках: здесь есть над чем поразмыслить. Единственное, что могу сделать лично я — это постоянно, раз за разом возвращаться к новозаветному' откровению. Что меня поражает и завораживает — так это то, с каким удивительным пассивным сопротивлением люди его встречают, и сегодня, когда гегелевская звезда закатилась — еще упорнее, чем когда–либо, сопротивляются ему, хотя вскоре тождественность достигнет своего апогея и отсрочить ее уже не получится. Именно к этому откровению, которое свидетельствует о том, что примирение не имманентно истории, я обращаюсь. Поэтому Паскаль куда больше наш современник. чем Гегель.

Б. Ш.: Выходит, что порядок любви остается для нас последним прибежищем?

Р. Ж.: В действительности нам следовало бы вернуться к тому, каким образом миметическая антропология устанавливает это отношение, переходя от насильственного мимезиса к мирному. Однако для того, чтобы помыслить это специфическое отношение, нужно обратиться к другому, также чрезвычайно важному: к отношению между иудаизмом и христианством или между «плотским» и «духовным», как говорит Паскаль. Особенно меня удивляет в Гегеле то, что ему совершенно не удалось понять этого уникального отношения, одновременно сближающего и отдаляющего друг от друга то, что христиане именуют Ветхим и Новым Заветом. Продумать как следует это движение — жизненно важно. Усматривая в Иоанновом Logos'е «порядок» и «заповедь», Хайдеггер следует традициям современной мысли, восходящим как раз к Гегелю, который превратил Бога Закона в Бога подавляющего, в Бога имперского господства. Он не понял, о чем на самом деле говорится в Библии, и это его непонимание глубоко связано с неумением самих христиан верно определить отношение между двумя заветами, которое мы сегодня чересчур часто возводим к святому Павлу.

Гегелевское прочтение Библии есть прочтение статичное, мертвое, и тексты, по сути обращенные исключительно к грядущему, оно лишает всякого будущего. Однако и это прочтение не может лишить себя собственного основания — Вести о справедливости и братстве, о мирном отсутствии различий, которое представлено в Евангелиях с такой полнотой. Постгегелевская мысль, напротив, доводит до предела эту ошибку, совершенно забывая о том. что любое соскальзывание в насилие сущностно всегда имеет под собою библейскую основу. Мы осуждаем насилие во имя «индивида» в его конфликте с группой, то есть ради другого насилия — но оно всегда одинаково. Насилие, которое Гегель и даже Фрейд помещали в центр библейского повествования, в мысли его комментаторов будет постепенно проповедоваться и умножаться — и так мы приходим к Новому Завету. Критическое движение совпадает с мифическим. Стремясь демистифицировать Библию в общем и целом, рационализм лишь все больше ее мистифицирует. В стремлении установить господство над всем сущим Logos насилия кончает тем, что бросается на единственный текст, где насилию отказывается в триумфе — на Евангелия.

Б. Ш.: Принимая во внимание сходство Евангелий с мифами в том, что центральная роль отведена в обоих случаях принесенному в жертву и обожествленному козлу отпущения, нельзя ли назвать это движение неизбежным?

Р. Ж.: Именно из–за этого сходства Евангелия столь часто и трактуют неверно. Рационализм попался в ловушку, пошел на поводу у старых, по сути мифологических рефлексов: путать христианство со всеми другими религиями — по необходимости значит делать из него религию насилия, подобную остальным. Нам еще доведется сказать об этом подробней. Следуя путем Гельдерлина, мы вместе с ним определим сущностные сходства и различия между христианским и архаическим. Мы говорим, что библейский текст является мифическим и даже более мифическим, чем миф об Эдипе, из–за той суверенной роли, которую играет в нем Бог и которая кажется нам мало совместимой с наукой о человеческих отношениях. В родительском, иерархическом различии воплощается, однако, лишь Бог–господин, Бог–владыка.

Бог, становящийся на сторону добровольного посланника — это, напротив, Бог совершенно неведомый, предельно внешний и предельно близкий тому, что есть общего у всех людей, вполне Бог и вполне