Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Следовало бы внимательнее изучить ту ненависть, которую Франция и Пруссия питали к Священной Римской империи германской нации… Это поистине необъятное поле для исследований, и сейчас мы можем лишь его обозначить. Перед нами стоит задача написать миметическую историю, сегодня я в этом твердо уверен: она поможет нам лучше понять, что стоит на кону — уже в нашу эпоху.

В этом вопросе нет никого, кто был бы меньшим моррасианцем и позитивистом, чем я. В гений «сорока королей, построивших величие Франции» я не верю ни на грош. Моррас сумел удачно представить свое видение французской истории, нанизать события на одну нить. Этот и поныне существующий французский позитивизм смешон тем более, что до сих пор отказывается понять, что Франция вышла из лиги «сверхмощных» держав еще в 1940 году. Европа либо поднимется с колен, либо обратится в дорожную пыль, подобно греческим городам под владычеством римлян или итальянским государствам вплоть до Наполеона Ш. Уже Первая мировая война с этой точки зрения была абсурдной попыткой удержаться в высшей лиге среди более сильных держав.

Коротко говоря, Клаузевиц ежедневно учит меня не верить той «подлинной истории», которая, по Гегелю, неуклонно движется вперед под покровом «видимой» истории и пародии на которую позитивисты именуют «национальной идеей» или «прогрессизмом». Подлинным принципом, управляющим чередованием побед и поражений, «философской тенденцией», «чистой логикой» и «природой» войны является никакая не «хитрость разума», а поединок.

«Смертельная борьба» здесь предстает как нечто большее, чем просто желание признания — не диалектикой раба и господина, а безжалостной схваткой между двумя близнецами. Эрнсту Нольте не удалось сделать верных выводов из своих наблюдений именно потому, что он не продумал миметическую гипотезу до ее логического предела. Вместо того, чтобы подыскивать оправдания для Германии, следовало показать, что «абсолютная война», в которой погибли десятки миллионов невинных людей — и которая похоронила европейскую войну как социальный институт, — была спровоцирована ожесточенным взаимным подражанием СССР и Третьего рейха. Даже в худшие минуты совершенной подавленности Клаузевиц и думать бы не посмел о таком упадке! Подобную миметическую интерпретацию можно распространить и на всю историю человечества — разумеется, соблюдая при этом все должные методологические предосторожности.

Мне довелось писать в одной французской газете по поводу 11 сентября, что исламисты и западный мир — близнецы. Но едва ли это стало для кого–нибудь новостью. Мы могли бы задаться вопросом, в какой мере крестовые походы XIII века были миметическим ответом на джихад, последствия которого мы пожинаем сейчас в Европе и на Ближнем Востоке. Сколько энергии было потрачено на то, чтоб войти в конце концов в пустую гробницу! Устремление к крайности следует изучать исторически, на различных уровнях и в обширной временной перспективе; так, мы обнаружили, что оформление института войны было связано с противостоянием именно этой неумолимой тенденции — он стремился ее сдержать, но это удавалось ему все хуже и хуже. Устремление к насилию всегда совершается без ведома тех. через кого оно действует. Принцип неузнавания опровергает саму идею хитрости разума.

Поэтому неудивительно, что в период глобализации, то есть ускорения войн, миметизм, начиная с 1945 года, постепенно отвоевывал все большие пространства и уже охватил всю планету: теперь для всех очевидно, что война, объявленная Китаем США, не имеет ничего общего со «столкновением цивилизаций» — как кто–то пытается нам внушить. Мы всегда стремимся искать различия там. где их нет, так что на самом деле речь идет о борьбе двух капиталистических держав, которые со временем будут все более и более походить друг на друга — с тем лишь отличием, что китайцам с их древней военной культурой три тысячи лет назад удалось теоретически осмыслить, как использовать силу противника против него. Поэтому они менее подвержены влиянию западной модели развития, ибо хотят одержать победу, не подражая этой модели. Китайская политика внушает нам страх потому, что учитывает и пестует миметизм. Исламский терроризм является в этом смысле не более чем предвосхищением еще более устрашающего ответа Востока Западу.

Безошибочные признаки этого ясно видны в случае с Гонконгом: словно некие огромные часы отметили своим боем момент, когда Гонконг перешел из рук в руки. Китайский народ придавал этому переходу огромное значение. Англичане здесь проявили немалый ум: они делали политику вместо того, чтобы о ней болтать. В настоящее время там обходится без войны и по множеству пунктов достигнуты мирные договоренности, потому что все знают, что без китайцев мировой финансовый рынок обрушится вмиг. Их ахиллесовой пятой стала коррупция, что не помешало им в 2006 году (хотя до этого они намеренно занижали цифры, чтобы Запад боялся их не так сильно) заявить о повышении валового национального продукта, насколько я помню, процентов на десять. Пока мы пребываем в уверенности, что промышленные зоны в Китае занимают менее десятой части его территории, будущее уже наступило.

Доводилось ли вам слышать, например, о повсеместной повальной краже меди? Ее воруют просто затем, чтобы перепродать — как было во Франции. Это все из–за китайцев, которые не могут обойтись без нее в строительстве. Помню, в прошлом году в одном американском университете велись ремонтные работы, которые вскоре были прекращены, потому что «все стройматериалы сплавили в Китай». Сегодня это медь, завтра — нефть. Причиной роста цен за баррель служит не страх войны, а китайцы. Они не остановятся и будут и дальше сражаться с американцами, им хочется, чтобы у них было больше машин, чем в Америке. Жить роскошней своего образца: эту музыку мы уже слышали. Таков горизонт нашей истории, за который у нас не получится заглянуть и который делает исламские теракты явлением относительным. Вот почему я стараюсь выявлять у Клаузевица те же механизмы неразличимости, которые обнаруживал в древних мифах, изучая архаическую религиозность. Именно потому нам следует обратиться к этому автору, что он со своим сдержанным пессимизмом лучше, чем кто–либо другой, открывает нам глаза на нынешний разлад.

Невозможное примирение

Б. Ш.: Ваша склонность к апокалиптике зачастую отпугивает людей и мешает им увидеть, сколь удобны ваши концепты для понимания безумия, все в большей мере охватывающего мир. Учитывая вашу недоверчивость к гегельянству, не позволяете ли вы Клаузевицу увлечь себя так же, как он сам позволил увлечь себя Наполеону?

Р. Ж.: Лучше отпугивать людей, чем стараться всем угодить. Многие интеллектуалы отказываются принимать в расчет описываемую мной ситуацию, но разве она не отражает реальность нынешнего исторического этапа? Полагаю, мое неприятие гегельянства связано именно с устремлением к крайности. Это выдающееся прозрение Клаузевица завораживает меня настолько, что я начинаю ему сопротивляться и пытаться как–то