Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

грез, которая должна была стать наследницей Греции и Рима и утвердить «примирение как объективную истину и свободу», есть не что иное, как неистовый миметизм пруссаков, который вскоре сплотит Германию против Франции и Австрии. Он не хотел видеть, что не имеющей ничего общего с пришествием Абсолютного Духа реализации устремления к крайности суждено быть связанной именно с франко–германской взаимностью. Клаузевиц же эту реальность чувствует, но странным образом предпочитает маскировать свои прозрения, пуская читателям пыль в глаза и заставляя их думать, будто с XVIII века война ничуть не изменилась и политика все так же способна удерживать ее в узде. В этом он все еще человек Просвещения. Но маски, как мы с вами знаем, не держатся вечно.

Б. Ш.: У миметизма свои резоны, невидимые для разума! Еще Карл Шмитт, несомненно читавший «О войне», отмечал, что прусская реформа, непосредственное участие в которой после падения Наполеона принял и Клаузевиц, должна была стать именно ответом на Французскую революцию.

Р. Ж.: Германии и в самом деле пора было выйти из оцепенения, в которое она впала несмотря на то, что еще недавно мечтала, чтобы во Франции была революция. Немцам казалось, что революционное движение будет способствовать возвышению Европы. Поэтому нам следует перейти к обсуждению контекста ее поражения под Йеной в 1806 году, за которым последуют поражение русских под Фридландом в июне 1807–го и Тильзитская встреча Наполеона с царем Александром на берегу Немана. Влияние Наполеона в этот момент достигает своего апогея, что заставит Адольфа Тьера написать: «честь быть им побежденным равносильна победе». «Никогда никого я так не любил!» — воскликнет русский царь. В этом неодолимом очаровании императора, которому практически удалось сколотить континентальный блок против Англии, проявилось - если мы вновь обратимся к клаузевицевской диалектике, — все наполеоновское искусство политического использования тактических побед, обеспеченных стратегическими решениями. Наполеон — не жестокий захватчик, какого слепили из него противники после его падения, а подлинный художник и мастер дипломатии.

Итак, хотя Наполеон пригласил Фридриха Вильгельма за стол переговоров и предложил ему объединить силы. Пруссия во всей этой истории вышла из испытания униженной и завороженной: но она была слишком милитаризована, чтобы ненавидеть императора в полную силу. Поэтому, чтобы прийти в норму, она стала ему подражать — в точности как Фридрих Вильгельм подражал Вольтеру! Почему никто так и не удосужился присмотреться к этим явлениям? Клаузевиц мыслит против Наполеона. Вместе с другими он стоит у истоков движения, которое ведет к Бисмарку, но особенно — к Людендорфу, редактору плана Шлиффена и начальнику генерального штаба Гинденбурга после 1914–го. Его участие в путче 1923 года, в свою очередь, напрямую ведет к Гитлеру. В этом, но и только в этом смысле догматических интерпретаций «О войне» Лиддел Гарт прав, усматривая в книге Клаузевица полномасштабную апологию тотальной войны, хотя реальность его мысли всегда сложнее, и он, как мы видели на примере первой главы, никогда не выдвигает тезисы по одному, но всегда — парами.

Одно дело — отказаться от мысли ограничиться исключительно теоретическим определением войны, то есть идеей поединка, ради анализа ее практических перспектив (таких, как расчет вероятностей, отвага командующего и т.д ), и совсем другое — разглядеть в военной полярности проблеск ее «абсолютного, так называемого математического» [47] измерения. Идея «тотальной войны», первые зачатки которой Клаузевиц возводит к французской революционной армии и организации наполеоновских войск, заставляет его рассматривать возможность также и «абсолютной» войны как грядущей реакции на оформление нового типа конфликтности. Ибо Клаузевиц мыслит исключительно событиями и реакциями на них.

Первенство обороны над наступлением — всего лишь попытка теоретически осмыслить это основополагающее отношение, повлекшая за собой, однако, множество последствий: после «контратаки» в войне 1870 года Германия будет готовиться к «контратаке» 1914–го, а потом и к перевооружению Рейнской области в 1936–м. Неважно, соответствует ли такая оборонительная концепция фактам или нет, но лишь она одна, если воспользоваться терминами трактата, может превратить «враждебное намерение» во «враждебное чувство»; она одна способна сплотить целый народ в борьбе против созданного таким образом врага. Концепт здесь в некотором смысле выступает в качестве необходимого горизонта реальности, но совсем не в том смысле, в каком полагал Гегель, слишком увлекшийся абстракциями и потому не сумевший открыть этот вполне прозаичный закон истории.

Б. Ш.: Вот как описывает свои чувства в момент объявления войны в 1914–м Анри Бергсон:

Несмотря на мое потрясение и на то, что война, даже победоносная, показалась мне катастрофой, я испытал… чувство восхищения той легкостью, с которой произошел этот переход от абстрактного к конкретному: кто бы поверил, что столь ужасная возможность сможет осуществить свое вхождение в реальность со столь незначительными трудностями? [48]

Складывается впечатление, что стоит нам только подумать о реализации невозможного, как это сразу же происходит.

Р. Ж.: Превосходная цитата. Она в совершенстве дает понять, насколько разуму трудно предвидеть худшее. Именно поэтому Клаузевиц — вернейшее средство от всех абстракций гегелевской диалектики. Весьма своевременно он открыл нам глаза на то, что чем дальше заходим мы в своем рационализме, забывая о чувственной реальности и об истории, тем быстрее и жестче однажды они заставят о себе вспомнить. Клаузевиц — реалист; его анализ ускорившегося движения истории — обезумевшей, слетевшей с катушек, — отличает пугающая ясность. Предупреждает нас об этой опасности и столь часто встречающееся в тексте трактата условное наклонение. Обратите внимание, например, на параграф 23 первой главы:

Война в человеческом обществе… всегда вытекает из политического состояния и вызывается лишь политическими мотивами. Она, таким образом, представляет собой политический акт. Будь она совершенным, ничем не стесняемым, абсолютным проявлением насилия, какой мы определили ее, исходя из отвлеченного понятия, тогда она с момента своего начала стала бы прямо на место вызвавшей ее политики, как нечто от нее совершенно независимое. Война вытеснила бы политику и, следуя своим законам, подобно взорвавшейся мине, не подчинилась бы никакому управлению, никакому руководству, и находилась бы в зависимости лишь от приданной ей при подготовке организации. Так до сих пор и представляли это дело всякий раз, когда недостаток в согласованности между политикой и ведением воины приводил к попыткам теоретического познания. Однако дело обстоят иначе, и такое представление в основе своей совершенно ложно. Действительная война, как видно из сказанного, не является крайностью, разрешающей свое напряжение одним единственным разрядом … Но из этого не следует, что политическая цель становится деспотическим законодателем; ей приходится считаться с природой средства, которым она пользуется, и соответственно самой часто подвергаться коренному изменению; все же политическая цель является тем, что прежде всего надо принимать в соображение. Итак,