Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

вернемся, когда говорил о том, что коммерция и война различаются между собой не сущностно, а количественно. И в самом деле, теракты часто бывают связаны с поездами или самолетами — тем, что работает как часы, а не как попало. Старые страхи архаики возрождаются сегодня в новых обличьях, но никакие жертвоприношения от них уже не избавят. Поэтому следует срочно разработать стратегии для противостояния этому непредсказуемому насилию, которое ни один социальный институт не может более сдерживать. Однако эти стратегии больше не могут быть военными или политическими. В наше катастрофическое время должна возникнуть новая этика, ибо мы живем в то время, когда сама катастрофа должна быть как можно скорее вписана в рациональность.

В нашей с вами беседе мы не сможем предложить никакого рецепта. Мне только хотелось бы, чтобы она позволила несколько прояснить те конкретные вопросы, которые миметическая теория ставит перед нами сегодня, в свете двух последних веков, и в частности — франко–германские отношения со времен Наполеона. Здесь мы касаемся одного из самых опасных очагов миметического напряжения за всю эпоху модерна. В таковом качестве его и следует анализировать. Для его понимания текст Клаузевица имеет решающее значение. В каком политическом, философском, духовном контексте он был написан? Почему остался незавершенным? Как его восприняли и какой была его судьба? Все это важные вопросы. Приводить высказывавшихся на сей счет ученых я не буду. В полной мере осознавая все таящиеся на этом пути опасности и перспективы, я надеюсь вместе с вами исследовать этот текст и включить наконец его прозрения в новую форму рациональности.

Трактат Клаузевица, написанный вдали всякого диалога, от всякого обсуждения, в одиночестве внутреннего изгнания, провозглашает неизбежную диктатуру насилия. У Клаузевица можно найти даже некую, в своем роде, сакрализацию войны, имеющую место лишь когда она достаточно жестока, чтобы воплотить в жизнь самую свою суть. Вот что довольно–таки странно для человека, столь страстно ненавидевшего Наполеона: он опасается, как бы империя благополучно не оказалась жирной точкой в том, как война теряет свой вкус, а эта перспектива ввергает его в отчаяние. Любопытный образчик духа эпохи Просвещения, одновременно просвещавший прусский милитаризм и разжигавший его. Можно сказать, что речь, таким образом, идет о некой религии милитаризма, поскольку Клаузевиц все–таки замечает ту трагическую борьбу двойников — мотив, красной линией проходящую сквозь все мифы, — даже если принесение в жертву и обожествление убитых здесь и скрывают время от времени сам механизм.

Нам предстоит показать, насколько этот текст актуален. Для этого мы сообщим ему необходимую перспективу, заставив Клаузевица вступить в диалог с другими авторами, были они его современниками или же нет. Еще более радикальным образом мы воспроизведем ход мысли Раймона Арона, которому первому принадлежит заслуга расширения очень узкого военного контекста трактата. Необходимо найти достаточно сил для того, чтобы вырваться из порочного круга насилия, из этого вечного возвращения священного, которое все в меньшей и меньшей степени сдерживается обрядом и посему в наше время смешивается с насилием. Следует работать, погрузившись в самое сердце этого освобожденного миметизма. Другого пути у нас нет. Поэтому сейчас мы должны вернуться к исходу из религии, который мог произойти лишь в демистифицированной религии, иначе говоря — в христианстве.

II. Клаузевиц и Гегель

Поединок и взаимопереход противоположностей

Б. Ш.: Вы предположили, что слова Клаузевица о том, что Наполеон представляет собой для него нечто совершенно иное, чем вписывание Духа в историю, направлены против его непосредственного современника, Гегеля. Нынешнее глобальное устремление к крайности в полной мере подтверждает ваш тезис. В нем заключена очень мощная интуиция. Поэтому мне бы очень хотелось, чтобы мы с вами вернулись к этому треугольнику, образованному Наполеоном и двумя его величайшими интерпретаторами, которые оба присутствовали в Йене в 1806 году и скончались в 1831–м.

Р. Ж.: Вы обязываете меня довести до конца мысль, что пришла мне в голову во время беседы с вами. Для этого требуется философская образованность, которой у меня нет. Моя критика, без сомнений, направлена не столько против самого Гегеля, сколько против гегельянства. Значение столкновения между этими двумя фигурами не умаляет даже то — и на этом также нужно настаивать, — что Клаузевиц отнюдь не философ. «Феноменология духа» Гегеля, с другой стороны, создает впечатляющую философскую иллюзию, от которой мы только теперь начинаем наконец избавляться. К тому же выходит она в 1806 году — том самом, когда Пруссия капитулирует перед Наполеоном. Гегель, завороженный идеями Французской революции и напряженно следивший за парижскими событиями, находясь в семинарии в Тюбингене вместе с Гельдерлином и Шеллингом, понял, что наполеоновский жест представлял собой парадоксальное вписывание этих идей в пространство и историческое время. Неким — может быть, худшим из всех возможных, — образом Наполеон одновременно победил немцев и освободил их. Отсюда и знаменитое гегелевское высказывание о том, как, находясь однажды в Йене на почте, он вдруг увидел проезжающий под окнами «мировой дух верхом на коне». В значительной мере эта фраза стала частью легенды, ибо Гегель — мыслитель, одновременно вскормленный Просвещением, Aufklärung, и питавший к нему недоверие. Поэтому нам следует избегать общих мест, которыми обычно описывают его мысль.

Б. Ш.: Достаточно вспомнить, что когда в предисловии к «Феноменологии духа» Гегель пишет: «все действительное разумно, все разумное действительно» — речь идет вовсе не о чувственной реальности, а о единстве сущности с существованием. Эта его фраза, таким образом, не имеет ничего общего с тем «смыслом истории», на понимание которого претендовал Гегель и воплощение которого усматривал в Наполеоне. Гегельянство скрадывает весь трагизм гегелевской философии, который раскрывается как в идее самопожертвования — когда индивид, рискуя своей биологической жизнью, полагает себя как сознание, — так, собственно, и в концепции Абсолютного Духа. Не следует забывать, что Гегель говорит о «Голгофе Духа».

Р. Ж.: В действительности для него существует лишь одно Воплощение — это воплощение Бога в истории: лишь такое «божественное посредничество», по его мысли, делает возможным возникновение подлинной рациональности. Вся гегелевская диалектика копирует, таким образом, откровение. Здесь следует опять–таки отойти от извечной схемы «тезис–антитезис–синтез» — гегелевская диалектика имеет с ней мало общего. Она описывает отчуждение духа и его выход из этого отчуждения через возвышение, снятие (Aufhebung) — то есть через согласование противоположных терминов. Диалектика сначала описывает некую данность, затем «отрицание» данности, затем «отрицание отрицания». Открыться другому и выйти из самого себя через отрицание означает подготовить возвращение в себя, а это единственное, что дает доступ к реальности и подлинной рациональности, свободной от какого–либо субъективизма. Речь здесь, понятное дело, идет о философском перифразе смерти