Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

в чем в ходе конфликта принцип взаимодействия проявляется как отсроченная полярность, — в том смысле, что победа не одерживается в одно мгновение, полной победой она становится позже. Тот, кто считает, что, организуя оборону, управляет насилием, на самом деле сам управляется им, это очень важный момент. И вы совершенно справедливо сказали, что взаимодействие одновременно провоцирует и отсрочивает устремление к крайности: свойством этого последнего, быть может, как раз и является то, что оно возрастает постепенно, и еще более неотвратимо, чем в случае немедленной контратаки, которая могла бы очень быстро привести к мирным переговорам. Вот тот парадокс, который Клаузевиц нам помог отыскать: парадокс того, что непосредственность не непосредственна, а полярность является тем более грозной, чем более отсроченной. Бенвиль очень хорошо это чувствовал, хотя и не выстраивая такой теории, какую сейчас выстраиваем мы:

Две недели потребовалось на то, чтобы в Париже стало известно, что происходит в Петербурге. На действия одного правительства другое способно было ответить лишь с некоторой задержкой, и самым большим заблуждением здесь было бы представлять себе Наполеона и Александра обменивающимися вызовами на дуэль, как–либо отвечающими друг другу, предпринимающими взаимные, все больше и больше напоминающие провокации меры предосторожности. Не наступил еще век ультиматумов по телеграфу, мгновенных мобилизаций, принятых за несколько часов непоправимых решений. Каждый из императоров проживал свою «эволюцию» вдали от другого, и прошло в общем счете еще около двух лет перед тем, как разразиться буре [41].

Но отсроченная буря будет в силу этого только еще страшней. Она предвещает другую военную кампанию России, уже XX века: в ней Гитлер повторит ошибки Наполеона. Это будет эпоха Сталина, и в кабинете у себя он повесит огромные портреты Кутузова или царя{42}. Так за потрясениями коммунизма проявляется старая Россия. Миметическая теория, подкрепленная в данном случае взаимодействием, обязывает нас исследовать историю больших скоплений людей, принимая при этом в расчет очень большую амплитуду ее осцилляций. В некотором смысле Наполеон относится еще к эпохе войн XVIII столетия, а не к веку «ультиматумов по телеграфу». Однако этот век уже наступил, и Клаузевиц понял это одним из первых и в той мере, в какой отсроченные конфликты более не могли скрывать лежащий у них в основе принцип взаимодействия. Насилие не изгоняет насилия. От него больше нельзя сбежать. Это основополагающая реальность, которую нам следует осознать.

Здесь нас ждет еще одно серьезное антропологическое открытие: агрессии не существует. У животных есть инстинкты хищников, есть врожденное соперничество за самок, это без сомнения. Что же касается людей, если ни у кого нет желания нападать, то это потому, что здесь все взаимно. Агрессор всегда отвечает на агрессию. Почему отношения соперничества никогда не воспринимаются как симметричные? Потому что людям всегда кажется, что первыми напали не они, а кто–то другой, что они никогда бы ничего такого не начали, хотя в некотором смысле они начинают всегда. Индивидуализм — это великолепная ложь. Вот мы даем понять кому–либо, что поняли те знаки агрессии, которые он направляет нам. Тот, в свою очередь, будет интерпретировать такое наше поведение как агрессию. И так без конца. Наступает момент, когда разражается конфликт, и тот, кто его начал, ставит себя в позицию слабого. С самого начала различия между ними, таким образом, крайне малы и выдыхаются настолько быстро, что не воспринимаются как взаимные, хотя и в особенном смысле. Поэтому мыслить войну как «продолжение политики другими средствами» значит упускать из виду сам факт поединка, значит терять понятия агрессии и реакции на агрессию: это значит забывать, что взаимодействие одновременно ускоряет и отсрочивает устремление к крайности, — и отсрочивает лишь затем, чтобы еще больше ускорить.

Люди всегда находятся, таким образом, в ситуации порядка и хаоса, войны и мира одновременно. Поэтому мы все хуже и хуже можем отделять друг от друга эти две реальности, которые вплоть до эпохи Великой французской революции были кодифицированы, ритуализованы. Сегодня никакой разницы уже нет. До такой степени взаимодействие усилено глобализацией — этой глобальной взаимностью, в которой самомалейшее событие может отдаться эхом на другом конце земного шара, — что насилие всегда теперь на шаг впереди. Политика прикрывается насилием, — все в точности так, как показал Хайдеггер, техника выходит у нас из–под контроля. Исходя из этого, нам следует подробнейшим образом изучить модальности этого устремления к крайности, от Наполеона до Бен Ладена: наступление и оборона оказались возведены в ранг единственного двигателя истории. Именно этим заворожен Клаузевиц, это одновременно привлекает его и отталкивает, внушает страх. Победа не может более быть относительной: она может быть только полной. В принципе полярности заключается также и движение в направлении этой отсроченной катастрофы. И когда Клаузевиц говорит нам о горизонте «войны на уничтожение», то термин этот следует понимать в том смысле, который был придан ему в XX веке: одна полярность здесь на самом деле маскирует другую, или скорее «полярность», о которой говорит Клаузевиц, маскирует ту «поляризацию», которую я попытался описать в «Насилии и сакральном». Раньше это делала жертва, позволявшая вернуться к порядку. Сегодня она смешивается с устремлением к крайности, поскольку жертвы больше не могут быть признаны виновными с полным единодушием.

Для Клаузевица полярность означает возвращение к спокойствию, — в том смысле, в каком «вечный покой» зачастую оказывается покоем кладбищ. Вот поэтому за чередованием следует видеть взаимность; за «реальной войной» — «войну абсолютную», даже притом, что и взаимность, и абсолютная война кажутся нам абстракциями. Апокалипсис — это, в конце концов, ничто иное, как осуществление абстракции, соответствие реальности концепту; и люди, если оценивать ситуацию трезво, сами же и стремятся к подобного рода уничтожению. Таков непреложный закон поединка, что заключается в первенстве обороны над наступлением. Именно этим люди отличаются от животных, которым удалось выстроить свое насилие в том, что этологи называют иерархиями доминирования. Людям же не удалось как–либо упорядочить эту взаимность, потому что они слишком имитируют друг друга и все больше и больше, быстрее и быстрее становятся совершенно схожи между собой.

Поэтому следует полагать, что первые человеческие общины уничтожали сами себя — и по понятным причинам. Но эти общины были небольшими и с другими такими же никак не взаимодействовали. Если сегодня апокалипсис стал для нас реальной угрозой в масштабах целой планеты, так это потому, что принцип взаимности никак больше не маскируется, что абстрактное стало конкретным. Вот что незамедлительно отмечает Клаузевиц, прежде чем сбежать в описание законов войны, как будто бы мы все еще в XVIII веке, а война — все еще социальный институт. Однако эта враждебность в межгосударственных