Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

крайности? Миметический принцип как имитация некого образца, который сам становится имитатором и вовлекается в удвоенный конфликт пары соперников, это взаимодействие, которые вы в своих книгах называете «двойной имитацией», не ему ли отведена здесь роль движущей силы истории?

Р. Ж.: Вы правы, отождествляя между собой взаимодействие и миметический принцип. Эту пружину насильственной имитации, делающей противников все более и более похожими друг на друга, мы находим в основании всех мифов и всех культур. Свидетелем возвращения именно этого принципа и станет Клаузевиц. Выводы из этого замечания следуют самые что ни на есть обширные. Вы делаете большой скачок от одного к другому, — но делаете вполне обоснованно. Понятие «взаимодействия» (так переводят немецкое Wechselwirkung) здесь, очевидно, заимствовано из таблицы категорий Канта, но мы могли бы перенести его в и область рассмотрения интерсубъективности, или, точнее, миметической антропологии, основанной на отношениях взаимной имитации между людьми.

Миметическая теория отвергает идею автономии. Она стремится релятивизировать даже саму возможность интроспекции: заглянуть в себя всегда означает найти другого, медиатора, того, кто без нашего ведома определяет наши желания. И когда речь заходит о военных автоматизмах и интеракциях между собой двух враждующих армий, все эти аналитические инструменты нам прекрасно подходят! В связи с «тотальной войной» и тоталитарными режимами XX века часто говорили о «милитаризации гражданской жизни»: это ужасное явление доказывает, что на наших глазах возникло что–то совершенно новое. Исходный толчок к этой мутации европейских обществ дали наполеоновские войны. Я бы даже назвал эту милитаризацию одним из факторов близящейся к совершенству неразличимости, начало которой совпало с концом эпохи войн, руководимых всякого рода правилами и кодексами.

Терроризм есть прямое следствие того, что Клаузевиц определял и рассматривал под именем «партизанской войны»: его действенность основана на первенстве обороны над наступлением; он легитимирует себя как ответ на агрессию; поэтому он основан на взаимности. И взаимодействие, и миметический принцип имеют в виду одну и ту же реальность, даже если Клаузевиц таинственным образом ухитряется ни словом не упомянуть имитацию. Более того, на следующей странице он напоминает нам, что «речь идет не о наступательных действиях того или другого противника, а о поступательном ходе войны в целом» [28]. Война есть тотальный социальный феномен. В этом анализ Клаузевица предвосхищает социологию Дюркгейма. У Клаузевица еще есть, что нам рассказать, — и о насилии «масс», и о феноменах заражения.

Я возвращаюсь к вашему замечанию — которое показалось мне очень верным, —относительно того, что взаимодействие одновременно провоцирует и отсрочивает устремление к крайности. Фактически это следствие имитации, которая вызывает два этих противоположных эффекта. Эта основополагающая амбивалентность делает отношения между людьми уникальными. Если во времени и пространстве сойдутся определенные обстоятельства, — а именно, «обособленный акт», «уникальное» и «завершенное» решительное действие, то есть абсолютное в полноте своих следствий, как пишет Клаузевиц, — то взаимодействие спровоцирует устремление к крайности. Однако взаимодействие может и отсрочить устремление к крайности, представляя собою скрытую движущую силу «реальных войн» в их отличии от войн «абсолютных». Здесь мы вступаем в область всякого рода спекуляций насчет намерений противника, в расчет вероятностей и так далее. Взаимодействие представляет собой, таким образом, одновременно обмен, торги и насильственную взаимность. Как пишет Клаузевиц на этой же самой странице, «раз в интересах одного — действовать, в интересах другого — выжидать» [29]. Следовательно, реальная война удаляется от войны абсолютной в той мере, в какой принимает в расчет измерения пространства и времени: местность, климат, всякого рода «маневры», усталость и так далее. В этот момент пара противников не устремляется к крайности, поскольку они не отвечают на удары друг друга, находясь в одном месте и в одно время. В какой мере отсрочка такого сражения является заслугой политики или того, что Клаузевиц называет «вооруженным охранением», нам еще предстоит рассмотреть.

Б. Ш.: Далее в рассмотрении Клаузевица возникает «принцип полярности», иначе называемый игрой с нулевой суммой: «победа одного уничтожает победу другого» [30]{31}. В Заметке 1827 года, где автор трактата намечает дальнейшую его редактуру, это называется «первым родом войны»: ее цель «заключается в том, чтобы обезоружить противника, лишить его возможности продолжать борьбу, т. е. сокрушить его» [32]. Война с целью разгромить соперника здесь ощутимо подслащает апокалиптическую тональность «абсолютной войны».

Р. Ж.: Очевидно, что мы должны обратиться к этим последним исправлениям Клаузевица, с помощью которых он силился как бы затупить свой «концепт» об твердую реальность — и попытаться понять его мотивы. Между тем, обратите внимание на то, что в качестве автора идеи войны с целью разгромить соперника, как и «тотальной» войны, здесь неизменно фигурирует Наполеон. Одержимость Клаузевица этой фигурой достигает здесь просто каких–то невероятных масштабов, и функционирует она в точности как то, что я называю образцом–препятствием: образец этот — одновременно притягательный и отталкивающий, а источником его служат те ментальные патологии, которые прекрасно описал Достоевский.

Но Клаузевиц для своей эпохи не был уникален! Посмотрите, например, на двух королей Испании, Карла IV и его сына Фердинанда, стоявших на коленях у ног императора Байонны и уничтожавших друг друга на глазах у того, кто заправлял европейской сценой. Ведь этот истерический спектакль словно сошел со страниц «Бесов»! Поскольку Наполеон столь необыкновенно силен, нам кажется, что он всецело управляет ситуацией. После его победы над Фридрихом Вильгельмом III в 1806 году говорили о «милосердии под Йеной». На самом же деле император сам пытался снискать расположение Пруссии, даже после входа в Берлин и бегства короля в Кенигсберг. Он не хотел, чтобы его считали тираном и просчитывал каждую свою победу. Поэтому пруссаки одновременно ненавидели его и им восхищались, и он не замедлил создать с ними альянс против России. Это крайне важно: эта амбивалентность является определяющей чертой образца. Очарованный поначалу гением того, кого он называет «богом войны», позже Клаузевиц будет яростно его отвергать и после поражения под Йеной присоединится к армии русского царя. Свита прусского короля не преминет впоследствии в этом его обвинить. Но что стало бы с Клаузевицем, останься он в Пруссии? Близость к Наполеону и сама идея сотрудничать с ним против России могла бы тогда представиться ему совершенным безумием! Свою карьеру он закончит в Берлине, где до самой смерти будет трудиться над своим трактатом. Не следует забывать об этом пронизывающем всю его сущность ресентименте человека, который так и не смог сыграть ту роль в политике и войне, к которой стремился.

Не знаю, как бы он отреагировал, прочтя что–нибудь из Гюго! Очень интересно сравнить между собой эти два отношения.