Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

откровении, даже если эффект его подобен бомбе с замедленным действием, была отведена христианству: евангельский текст «пророчески» предвосхищает реальность, которая будет все в большей и большей степени становиться исторической данностью. Миметический принцип все больше и больше проявляется, различия все больше и больше осциллируют, и это провоцирует то ускорение истории, которое мы могли наблюдать в течение последних трех веков. Не принимая во внимание этого измерения взаимодействия, рассмотренного в самого начале его трактата, Клаузевица понять невозможно.

Наступление и оборона: отсроченная полярность

Б. Ш.: Предложенный вами в «Насилии и священном» анализ и в самом деле поразительным образом перекликается с этим первым прозрением Клаузевица: его «реальные войны» в каком–то смысле маскируют «абсолютную войну» и, сами того не ведая, стремятся ей соответствовать; точно так же чередование поражений и побед маскирует ту взаимность, которой становится это чередование ударов и контрударов. В вашей мысли, как и у Клаузевица, все складывается так, что одна полярность как будто маскирует другую, еще более кошмарную, череда игр с нулевой суммой движется, через усиление взаимности, к «истреблению» противника.

Р. Ж.: На самом деле, полярность — явление не простое, а комплексное. Наступление с одной стороны не означает неминуемое поражение с другой. Отсюда следует необходимость рассмотреть отношения между наступлением и обороной, и тут мы подходим к параграфам 16 и 17 первой главы Книги I. Зачастую наступающий одерживает над обороняющимся всего только временную победу: «Полярность, — пишет Клаузевиц, — заключается в их отношении к решающему моменту, т. е. к бою, но отнюдь не в самих наступлении и обороне». Посмотрите хотя бы на Наполеона, вечно вынужденного наступать и мобилизовать все больше и больше сил! Защищающийся, в свою очередь, может предпринять решительную контратаку, и даже более грозную, чем наступающий: в этом, но только лишь в этом, случае здесь имеет место полярность. Это абсолютно основополагающий момент, и здесь мы касаемся второго великого прозрения Клаузевица, представленного в форме парадокса: наступающий хочет мира, обороняющийся хочет войны.

В книге Жака Бенвиля о Наполеоне полно замечаний насчет того, что Наполеон действует именно в этом смысле. Вот, например, что говорит император накануне своей русской кампании:

Но хотя я и не хочу войны и в особенности далек от желания стать чем–то вроде польского Дон Кихота, я по меньшей мере могу настаивать на том, чтобы Россия оставалась верна альянсу [37].

И вот Наполеон начинает необратимую игру на опережение, которая заставляет его силой оружия удерживать в своих руках целый континент, чтобы продолжать следовать избранной им стратегии антианглийского блока. Александр I же, напротив, втайне желал войны и поэтому заключил с Англией новый торговый договор, который нарушал условия Тильзитских соглашений, а Кутузов позволил сжечь Москву, чтобы как следует подготовить дорогу Великой армии. Чтобы лучше понять эту идею, нам следует перескочить сейчас к главе VII Книги VI, озаглавленной «Взаимодействие наступления и обороны»:

Если мы философски подойдем к происхождению войны, то увидим, что понятие войны возникает не из наступления, ибо последнее имеет своей абсолютной целью не столько борьбу, сколько овладение, а из обороны, ибо последняя имеет своей непосредственной целью борьбу, так как очевидно, что отражать и драться — одно и то же. Отражение направлено лишь на нападение и, следовательно, непременно его предполагает; между тем нападение направлено не на отражение, а на нечто другое, а именно на овладение и, следовательно, не предполагает непременно отражения. Поэтому вполне естественно, что если оборона первая вводит в действие стихию войны и лишь с ее нарождением образуется деление на две стороны, то оборона же первая устанавливает и законы войны [38].

Обороняющийся, таким образом, — это сразу и тот, кто начинает, и тот, кто завершает войну. Природа его укреплений, его вооруженных сил, а также его командования определяет то, каким будет наступление. За ним остается выбор той или иной местности, народная поддержка и выгода от того, как захлебывается атака, первоначальный порыв которой оканчивается тем, что она слабеет; он определяет, наконец, момент для контратаки. Исходя из аксиомы, согласно которой проще удержать, чем захватить, он является, таким образом, хозяином положения. Из этого мы можем заключить, что понятие обороны уже включает в себя наступление и потому в наибольшей степени подходит для того, чтобы сделать войну соответствующей ее концепту. Beati sunt possedentes{39}, как не устает повторять Клаузевиц. Обратите внимание, что это превосходно согласуется и с миметической теорией: образец (тот, кто готовится обороняться) есть также и тот, у кого хотят отнять (или вернуть себе) его добро; он есть, следовательно, тот, кто повелевает и ультимативно диктует свой закон другому. Устремление к крайности предполагает также и то, что я называю двойной медиацией, ибо обычно сложно понять, кто нападает первым; в некотором смысле это обычно тот, кто не нападает вовсе! Здесь все в точности как в определенного рода уголовных процессах, где жертва на самом деле виновна гораздо более обвиняемого. Когда в ход вступает насилие, неправы все. Наполеон заворожен Александром в той же мере, в какой сам Александр заворожен Наполеоном.

Мимесис присвоения, определяющий поведение наступающего, не предполагает, по крайней мере здесь, какого–либо ответа, — им будет контратака как средство обороны. Элементы обороны будут иметь место и со стороны того, кому предстоит эту самую контратаку отражать. Клаузевиц все это очень хорошо описал. Выходит так, что ситуацией управляет тот, кто «изначально» был в обороне. В этом и только в этом случае проявится принцип полярности: относительные полярности подготавливают абсолютную. В перспективе этого первенства обороны над наступлением следует говорить скорее не о рисках самоуничтожения, а о торжестве насилия. Триумф насилия со временем будет все большим: таков принцип превосходства обороны. Клаузевиц, таким образом, вовсе не утрирует войну, как полагал Лиддел Гарт, самый критичный его комментатор XX века [40], а демонстрирует, что оборона «диктует правила» наступлению. И в этом плане Клаузевиц очень хорошо понимает, что современные войны столь жестоки именно потому, что они «взаимны»: мобилизация заставляет привлекать все большее и большее количество человек, пока не становится наконец «тотальной», как писал о конфликте 1914 года Эрнст Юнгер.

История, вообще говоря, не замедлила подтвердить правоту Клаузевица. Лишь «отвечая» на унижения Версальского договора и оккупацию Рейнской области, Гитлер сумел мобилизовать целый народ; «отвечая», в свою очередь, на немецкое вторжение, Сталин одержал решительную победу над самим Гитлером. Организовывая 11 сентября и все последующие теракты, Бен Ладен всего только «отвечал» Соединенным Штатам. Первенство обороны — это, в некотором смысле, именно то,