Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров

не бил и не прессовал. Да и зачем им это? Кто я такой? Обычный школьник… Хотя уже не совсем. Тут такое дело: меня сегодня второй секретарь райкома Никонова лично утвердила секретарём школьной комсомольской организации. Вот.

Я многозначительно поднял вверх указательный палец.

Батя аж крякнул, чуть не подавившись котлетой.

Мама с бабушкой молчали, переваривая информацию, и только удивлённо хлопали глазами.

А я встал из-за стола и налил себе ещё чаю — во рту пересохло, пока я излагал им эту отредактированную для их ушей историю. Само собой, умолчал про… ну, вы поняли про что.

Вообще за этот день я вымотался до предела — не физически, а скорее морально. Концерт, назначение, эта поездка, будь она неладна, да ещё расспросы — сначала у подъезда от Ленки, теперь вот дома.

Впрочем, посмотрев на предков, я больше не обнаружил в их глазах переживаний за меня. Теперь мама с бабушкой смотрели на меня с нескрываемой гордостью: ну как же, их Лёшенька, ещё год назад бывший обычной размазнёй, так кардинально изменился.

Бабушка, словно вспомнив о чём-то важном, вдруг спохватилась, вскочила со стула и передала Иринку маме. Поковырявшись в пузатом холодильнике, она удовлетворённо поставила на стол хрустальную розетку с клубничным вареньем брусок сливочного масла и свежий батон нарезного.

Вот же, в прошлой жизни мне так нравилось, когда моя настоящая мама делала мне по утрам перед школой жареные тосты со сливочным маслом и джемом. И вот сейчас я не преминул соорудить себе что-то похожее. Понятное дело, тостов в доме не водилось — да и в магазинах тоже. Соорудив такой импровизированный бутерброд, я сунул его в рот.

— У-у-у… — протянул я и зажмурился от удовольствия.

«Мама, роди меня обратно…» — подумалось мне. «Ну как же это вкусно!»

Утро встретило меня солнечным лучом, нагло пробившимся сквозь щель в шторах и упавшим мне прямо на глаза. Я с трудом разлепил веки и скосился на тикающий будильник. Половина седьмого. Мне бы ещё часик поспать, но что-то так сильно приспичило, что я, спрыгнув с кровати и в одних семейниках, потрусил в уборную. Но в коридоре пришлось притормозить. В прихожей у зеркала стоял батя — в парадном, отглаженном костюме — и яростно начищал деревянной щёткой зимние сапоги.

— Па, ты куда в такую рань нафуфырился? — поинтересовался я, переминаясь с ноги на ногу, стоя возле двери туалета.

— Ты что, Лёх, с луны что ли свалился? Вот на демонстрацию собираюсь, — удивлённо ответил батя, смачно плюнув на щётку. — Сегодня же седьмое ноября. От нашего завода колонну собирают, — услышал я его голос уже из-за двери.

«Вот ведь я тупой баран, — подумалось мне, пока я стоял в туалете. — На такой, казалось бы, очевидной ерунде чуть не спалился…»

Оправившись, я вышел — и тут меня будто что-то щёлкнуло в голове. А может, сходить с ним? Чёрт возьми, это же уникальный шанс — увидеть вживую советскую ноябрьскую демонстрацию! Потолкаться в праздничной толпе, поорать «Ура!», и пройтись прямо по Красной площади мимо Мавзолея и глянуть на живого, ещё не совсем дряхлого Брежнева! Такую возможность упускать было просто преступлением. Я облокотился на дверной косяк и спросил:

— Слышь, пап, а возьми меня с собой? — попросил я отца. — Ну в самом деле, выходной же. Почему бы и нет? — подумал я про себя.

Батя заливисто рассмеялся, окинув взглядом мою полуголую фигуру, но секунду спустя одобрительно кивнул:

— Ишь ты, какой деловой! Ладно, боец, уговорил. У тебя ровно пять минут на сборы. Провозишься дольше — уеду один, ждать не буду.

Я коротко кивнул и вихрем метнулся в свою комнату. Вскользь мазнул взглядом по висевшему за стеклом градуснику: столбик термометра показывал минус пять — ниже нуля. Одеваться надо было потеплее. Чёрт знает, сколько нам придётся торчать на улице, пока колонну завода наконец пропустят на площадь.

Уже через пару минут я стоял одетый — осталось только натянуть обувь, накинуть куртку и нахлобучить на голову шапку. Решив, что время ещё есть, пулей метнулся на кухню, к холодильнику. Отрезал себе пару бутербродов с докторской колбасой и завернул их в газету. Хлебнул водички из графина прямо из горлышка — и бросился одеваться. Запихав бутерброды в батину сумку, мы вышли на припорошенную снегом улицу.

Народу в метро было столько, что вагоны буквально трещали по швам. Вся эта бурлящая масса, пахнущая одеколоном «Шипр» и мокрой шерстью, двигалась в одном направлении — к центру.

На нужной станции мы еле выбрались из вагона — нас прижало к стене, но потом, цепляясь друг за друга, чтобы не потеряться в толпе, мы наконец поднялись наверх.

Центральные улицы уже перекрыли серыми грузовиками и плотными кордонами милиции. Наша заводская точка сбора обнаружилась в одном из переулков неподалёку от Тверской — а точнее, улицы Горького, так она сейчас называлась. Здесь царил жуткий хаос: повсюду громоздились огромные фанерные плакаты с портретами членов Политбюро, высились охапки красных знамён, а мужики из батиного цеха как раз шумно спорили, кому нести тяжёлый деревянный транспарант «Пятилетку — в четыре года!».

— О го, а вот Гаранин прибыл! Да ещё и с подмогой! — зычно хохотнул усатый крепыш в каракулевой шапке, заметив нас. Он хлопнул отца по плечу, встряхнул головой, и с шапки осыпался лёгкий снежок. — Здорово! — пожал он крепко батину руку. — А малец-то твой вон как вымахал — настоящий богатырь. Не то что мои оболтусы!

Батя степенно пожал коллегам руки, с ходу включившись в мужицкие разговоры про план, литейку и какие-то разнарядки. Снегопад тем временем усиливался: крупные хлопья летели прямо в лицо, таяли на ресницах, а ноги в ботинках уже начинали подмерзать. Стоять в этих «отстойниках» до команды начала движения можно было часами.

— Так, братья славяне, — заговорщически подмигнул усатый, оглядываясь по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Четверть часа до построения осталась. Морозец прижимает, надо бы превентивно организм изнутри подогреть, а то до Мавзолея стопудово околеем. Петрович, веди контингент!

Вся их весёлая, шумная банда — человек шесть — технично так, почти гуськом перетекла с тротуара вглубь ближайшей подворотни. Я двинулся следом, с интересом наблюдая за отлаженным механизмом советской праздничной конспирации. Мужики рассредоточились за выступом кирпичной стены, надёжно скрывшись от бдительного ока сновавших по улице милицейских патрулей.

Усатый ловким, заученным движением нырнул под полы своей тяжёлой телогрейки и извлёк на свет заветную, запотевшую «поллитрушку» водки с тусклой бескозыркой-пробкой. Из кармана Палыча — ещё одного батиного коллеги — тут же материализовался гранёный стопарик. Послышался