Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров

Жидкость с глухим бульконьем пролилась в стекло. Первым, как самый старший, лихо бахнул усатый, смачно выдохнул в рукав и крякнул. За ним — Палыч, затем очередь дошла до бати. Тот привычно закинул стопку, крякнул и закусил куском тонко нарезанного сала, который вовремя выудил из сумки один из мужиков.

И тут усатый, хитро прищурившись, налил четверть стопки и протянул её мне:

— Ну что, Лёха? Скоро, считай, мужик — школу оканчиваешь. Давай-ка, дёрни малёха для сугрева да праздничного настроения. Настоящий рабочий класс простуды не боится! А комсомолу сам бог велел за Великий Октябрь немного пригубить!

Батя промолчал, только посмотрел на меня с лёгким прищуром, словно проверяя: сдрейфит сынок или покажет характер перед мужиками? Он чуть сдвинул брови, но в глазах мелькнуло что-то ещё — не строгость даже, а ожидание: мол, решай сам, ты уже взрослый.

Но не успел я протянуть руку к стопке, как со стороны входа в подворотню раздался тяжёлый хруст шагов по свежему снегу. Прямо перед нами выросли две фигуры в серых милицейских шинелях.

— Так, товарищи демонстранты, — раздался строгий, простуженный голос. — Почему порядок нарушаем? Распиваем в неположенном месте?

Судя по погонам и новой портупее, это был старший лейтенант. Мужики мгновенно замерли. Усатый мужик ловким движением фокусника задвинул недопитую бутылку за спину и примирительно улыбнулся:

— Дык, товарищ старший лейтенант, мы ж не безобразия ради! Исключительно в честь великого праздника, ну и для сугрева. Ноги уже совсем онемели от холода, а нам тут ещё стоять и стоять.

— Значит, говорите, в честь праздника? — повторил офицер, строго оглядывая притихшую компанию. Его взгляд на секунду задержался на свёртке с ароматным салом.

— А может, вы это, того… тоже, так сказать, пригубите в честь Октября? — заговорщически прошептал усатый, подавшись вперёд и протягивая лейтенанту гранёный стопарик. — Вон ведь вижу — сами насквозь продрогли в своих хромачах, а вам тут дежурить ещё ого-го сколько.

Лейтенант замер. Проверил взглядом улицу за спиной, шумно шмыгнул покрасневшим носом и, махнув рукой в тёплой трёхпалой рукавице, крякнул:

— Эх, была не была! Давай, наливай по-быстрому.

Он снял перчатку перехватил стопку и лихо опрокинул её внутрь. Смачно крякнув и утерев губы тыльной стороной ладони сунул в рот пару ломтиков сала. А вслед за ним свою порцию получил и его подчинённый — плотный сержант с роскошными, окладистыми усами, точь-в-точь как у маршала Будённого. Сержант выпил чинно, ухмыльнулся в усы и довольно подмигнул мне.

— Ладно, мужики, — натягивая на руку перчатку, лейтенант снова попытался напустить на себя строгий вид и предупредил всех. — Особо тут не безобразничайте и до визга не напивайтесь. Колонна минут через десять тронется. Давайте, допивайте и подтягивайтесь к своим.

Милиционеры развернулись и бодрым шагом вышли из подворотни обратно на заснеженную улицу.

Глава 3

— Вот же принесла их нелёгкая… — с искренним сожалением буркнул усатый и с досадой плюнул в сторону уходящих милиционеров.

В бутылке оставалось совсем немного — грамм двести, не больше. Работяги быстро употребили горячительную жидкость, хлопнув каждый из единственной стопки по очереди, и наскоро закусили ароматным салом, не тратя времени на разные сантименты. Предлагать выпить мне, само собой, уже никто и не подумал. Полагаю, после незапланированного визита «халявщиков» в погонах им и самим-то было мало.

Принявшие на грудь батины коллеги словно по команде достали курево и дружно задымили. Они стояли, шумно топая ногами, чтобы согреться, и перебрасывались хлёсткими шуточками.

Неожиданно со стороны заснеженной улицы из громкоговорителя раздался хорошо поставленный баритон:

— Внимание, товарищи! Колоннам заводов Первомайского района приготовиться к движению! Начальникам цехов приступить к построению бригад! Повторяю…

Мужики побросали окурки в снег, усатый спрятал пустую тару за кирпичный выступ, и вся бригада во главе с бригадиром торопливо двинулась на выход из подворотни. Стоило нам сделать несколько шагов и миновать арку, как набежавший морозный ветер швырнул в лицо целую охапку снежной крупы, а вместе с ней — оглушительный, раскатистый рёв многотысячной толпы.

На улице разворачивалось грандиозное шествие. Из мощных репродукторов на столбах и где-то далеко впереди одновременно грянули звонкие марши духовых оркестров — от них земля под ногами, казалось, слегка завибрировала. Вокруг колыхалось безбрежное, бушующее море кумача: огромные красные полотнища, шёлковые флаги союзных республик, пушистые разноцветные помпоны и целые леса деревянных транспарантов высились над головами людей.

Рабочие из батиного цеха на ходу встроились в шеренгу, подхватывая транспаранты и флаги. Народ вокруг, несмотря на лёгкий ноябрьский морозец и летящий хлопьями снег, улыбался совершенно искренне. Мужики в каракулевых и цигейковых шапках задорно подмигивали друг другу, женщины в плотных платках и тяжёлых пальто дружно подхватывали гремящее по всей улице раскатистое «Ура-а-а-а!», стоило очередному дикторскому голосу из динамиков прославить советский рабочий класс.

Я шёл бок о бок с отцом, засунув руки глубоко в карманы куртки, и во все глаза смотрел на эту ожившую историческую хронику. Ни один учебник истории из моего двадцать первого века, ни один самый продвинутый цифровой реставратор не могли передать это чистое, бьющее через край человеческое единение. Колонна нашего района, чеканя шаг по заснеженному асфальту, неудержимо приближалась к Манежной площади — сейчас она называлась площадью 50-летия Октября.

Колонна шла размеренно — шаг в шаг, плечом к плечу, будто одно огромное живое существо. Я старался не сбиться с шага, приноравливаясь к этому уверенному ритму. Рядом шагал батя — спокойно, привычно: видно, демонстрации для него были делом обычным, почти будничным. И в этой его невозмутимости я черпал уверенность, невольно копируя его прямую спину и выверенный шаг.

Вдруг Палыч, шедший чуть впереди, резко обернулся, поймал мой взгляд и, перекрывая гул толпы и рёв оркестров, прокричал в мою сторону, размахивая рукой, чтобы я точно его заметил:

— Что, Лёха, нравится? Ты главное, не дрейфь! Ну и не зевай! А то наш парторг ненароком заметит — потом всю смену будет на лекции таскать, рассказывая про сознательность! Да ещё и в стенгазете пропесочит нашу бригаду: вот, мол, какой хреновый пример для молодёжи подаём!

Мужики рядом загоготали. Кто-то хлопнул Палыча по плечу, а другой, щурясь от летящей снежной крупы, прокричал, прикрывая ладонью рот:

— Да ладно тебе парня пугать! Он вон как старается — смотри, какие глаза у него шалые!

Этот обычный смех, прорвавшийся сквозь оркестры и выкрики дикторов, вдруг стёр из головы все мысли о «двадцать первом веке». В эту секунду я был просто обычным мальчишкой в колонне — рядом со