Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

как-то разнообразить скованную Констанцию и слишком рьяно скачущего от нетерпения Д’Артаньяна, в сцену добавили показа ревности господина Бонасье в исполнении Леонида Каневского, что выглядело нелепо. Зато мы с Ксенией на сцене смогли продемонстрировать чувства гасконца и его возлюбленной в изящном вальсе. Насколько это выглядело изящно, я знать не мог: со стороны не видел, но надеялся, что двигался получше, чем медведь на манеже в цирке.

Когда музыка оборвалась, мы остановились. Только тогда я поклонился девушке, а она присела в глубоком книксене. И я поймал её маленькую ручку и поцеловал.

И снова услышал аплодисменты, что подбодрило меня. Нервничать я не перестал, но сумел укротить и держать в узде свои эмоции.

Я нацепил шляпу с пером и ушёл за кулисы, Ксения тоже через некоторое время покинула место действия. И когда мы оказались рядом, я поцеловал её руку в знак того, что мы справились с этим сложным эпизодом, и даже заслужили аплодисменты. Девушка просто светилась от счастья, словно я осуществил её мечту. С одной стороны, восхищение мною такой красивой девушки радовало, но я понимал, что никак не могу заставить Ксению переключиться на Андрея Воронина, который так сохнет по ней.

Начался эпизод, где муж Констанции, господин Бонасье, подло докладывает графу Рошфору, тайному агенту кардинала, о том, что Д’Артаньян собрался доставить эти проклятые бирюльки королеве. Пока шёл этот немудрящий диалог, я подкрался к занавесу, выглянул в зал. К своему удивлению, заметил, что к зрителям добавился кое-кто — Сашка Абдулов собственной персоной. Сидел рядом с Дунаевским и с любопытством поглядывал на сцену; Макс что-то говорил ему, а актёр слушал и едва заметно кивал.

Сцена закончилась тем, что господин Бонасье вышел на край сцены и выкрикнул: «Да здравствует Франция!», что опять вызвало короткие аплодисменты.

В отличие от фильма Хилькевича Д’Артаньян не прётся сразу в кабак, чтобы ошарашить своих друзей известием о том, что они прямо сейчас, не спросив разрешения их командира, должны отправиться в дальний путь. Почему-то многочисленные критики, которые поливали грязью телефильм, не заметили этого странного поступка мушкетёров и гвардейца. На самом деле гасконец идёт к де Тревилю и просит его об отпуске, откровенно раскрывая тайну королевы. Песен здесь мы не исполняли, но зато «выпрямили» эту странную ситуацию.

Д’Артаньян объявляет де Тревилю, что ему нужен отпуск, потому что он собирается выполнить важное поручение королевы. И капитан королевских мушкетёров по-отечески предлагает взять с собой его друзей-мушкетёров и щедро даёт две недели отпуска всем четверым головорезам.

Когда мушкетёры узнают, что им вдруг ни с того, ни с сего дали отпуск, это удивляет их, но Д’Артаньян совершенно не скрывает то обстоятельство, что им нужно выполнить поручение Анны Австрийской, которая так легкомысленно подарила алмазные финтифлюшки герцогу Бэкингему. В фильме же Д’Артаньян долго ломается, даже не пытаясь объяснить, за каким чёртом всем четверым нужно срываться и тащиться в столицу Великобритании. Зачем сценаристы изменили эту сцену с логично продуманной Дюма на такую ересь, я никогда не понимал. Хотя не мне судить автора пьесы Марка Розовского, который решил сделать именно так.

Затем происходит финальный разговор всех мушкетёров, которые уже готовы развлечься вместе со своим новым другом.

Д’Артаньян: «Мы едем выполнять волю королевы Франции!»

Атос: «Д’Артаньян, я готов идти за тобой!»

Портос: «И я тоже!»

Арамис: «И я тоже! Кстати, я не против сейчас уехать из Парижа. Мне нужно развлечься».

Портос: «И в чём состоит наша задача?»

Д’Артаньян: «У меня в кармане лежит письмо. Если я буду убит, один из вас возьмёт его. Если убьют второго, настанет очередь третьего. И так до конца».

Арамис: «Когда мы выезжаем?»

Д’Артаньян: «Прямо сейчас!»

Атос: «Пришло время, господа, доказать, на что мы способны, насколько сильна наша дружба».

Вчетвером мы вышли на край сцены и выкрикнули: «Один за всех, и все за одного!» Зазвучала мелодия этого «гимна мушкетёров», который мне так осточертел в своё время. Но пришлось исполнить его. Ребята подпевали мне, что называется, бэк-вокалом, но всю партию пришлось вытягивать мне одному, так что я, сдерживая тошноту, которая приливала к горлу, голосил:

Нужны Парижу деньги — се ля ви,

А рыцари ему нужны тем паче.

Но что такое рыцарь без любви,

И что такое рыцарь без удачи?

И под финальные аккорды этой баллады занавес медленно закрылся. Закончилось первое действие. Но понадобилось ещё раз выйти на край сцены, поклониться под аплодисменты и свист.

Во время представления украдкой я наблюдал за зрителями в зале и особенно, конечно, за режиссёром и композитором. Брутцер, кажется, не выглядел недовольным — скорее задумчивым. А Дунаевский просто светился радостной улыбкой и жмурился от удовольствия, как кот, сожравший миску сметаны. Я подумал, что он ведь пока ещё не стал знаменитым композитором мушкетёрского мюзикла, не написал ещё хиты Боярскому, Караченцеву, Жанне Рождественской, Павлу Смеяну. И Максу было приятно слышать свои песни, которые сейчас исполняли перед зрителями, пусть даже в самодеятельной постановке.

В антракте я ушёл в гримёрку, снял тесный колет, накинул куртку и решил выйти во двор, подышать свежим воздухом, охладить голову, которая горела, словно в лихорадке.

Но когда вышел из школы, увидел на крыльце целую стаю курильщиков, которую возглавлял, конечно, Брутцер с Дунаевским. И тут же стоял Голубев, но он аристократично попыхивал трубкой с изящной чашкой, явно вырезанной из какого-то ценного дерева. Разумеется, Абдулов тоже дымил, как паровоз. Поодаль, не таясь, стояли старшеклассники, причём сигареты держали не только юноши, но и девушки. Увидев меня, ребята чуть смущённо, но скорее снисходительно улыбнулись, мол, мы уже взрослые, не порть, старик, нам этот прекрасный вечер.

Здесь стоял такой густой дым, что даже майский ветерок был не в состоянии его разогнать, и я закашлялся.

— О! Олег! Какие люди! И без охраны! Привет! — Абдулов протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.

— Ну как тебе наш балаган? — поинтересовался я.

— Во! — он показал большой палец. — Всё здорово сделали. Особенно костюмы. Ну просто шикарные. И музыка, и песни.

— Да ладно. — Меня смутили комплименты.

— А чо зарделся, как девка красная? — встрял Брутцер. — Пока всё путём идёт. Вон Володя говорит, что есть задание от Лапина сделать спектакль и показать по учебному каналу.

— Ага. Точно. — Пыхнув ароматным дымом своей трубки, Голубев кивнул. — Если получится снять, то потом нужно будет фонограмму наложить. Ты же звук с микрофона пишешь на «Юпитер»?

— Да. Но лучше вокал записать и наложить отдельно, — сказал я. — А у ребят завтра каникулы начнутся, разъедутся кто куда.

— А ничего страшного. Ты свой голос запиши, а остальных подтянем, — предложил Дунаевский. — Я могу