1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

печального зрелища, оказала благочестивую твердость, которую внушает Ей вера во всеблагое Провидение», – сообщалось в «Северной пчеле». Также отмечали, что она ставила превыше всего безопасность обитателей дворца: «Она успокоилась лишь тогда, когда убедилась, что все спасены и что никто не забыт в этих огромных чертогах». Жуковский рассказывал, что Александра Федоровна, когда эвакуировали детей и она посетила прикованного к постели члена своей свиты, ушла в свои покои и долго наблюдала за пожаром из окна с другой стороны внутреннего двора. Там она оставалась, пока муж не сказал, что скоро огонь дойдет и туда. Но и тогда она не покинула дворец, а осталась в здании напротив – в Министерстве иностранных дел, откуда могла наблюдать разрушение дворца. Все это время она казалась спокойной и даже задумчивой. Юный наследник Александр Николаевич тоже отличился, но на втором пожаре, который по необыкновенному совпадению разгорелся в тот же вечер на Васильевском острове. Его экипаж сломался, он сел на первую попавшуюся лошадь и прискакал его тушить.

Заслужили похвалу и простые подданные – гвардейцы и пожарные, которых на месте насчитывалось около 20 тысяч. Жуковский сообщал:

Здесь особенно сказалась неустрашимая спокойность пожарных и солдат. Они, можно сказать, вступили в рукопашный бой с огнем и отважно закладывали окна и двери, несмотря на пламя и дым, которые с ними боролись, но их не отразили.

Баранович сходится с ним во мнении: «Рвение их приходилось скорее усмирять, нежели поощрять». Согласно одному источнику, в покоях Марии Федоровны Николай I наткнулся на толпу гвардейцев, которые пытались перенести большое зеркало посреди бушующего пламени. Император несколько раз приказывал бросить его и спасаться самим, но их рвение взяло верх. Наконец «Государь кончил тем, что бросил в зеркало свой бинокль, от которого оно разлетелось вдребезги. „Вы видите, ребята, – сказал он, – что ваша жизнь для меня дороже зеркала, и прошу сейчас же расходиться“». Кое-кто заплатил за свою преданность жизнью. Колокольцев рассказывал, как вдруг услышал «стук, треск и падение чего-то тяжелого», отчего содрогнулось все здание; оказалось, обвалился потолок нескольких соседних комнат, погребая под обломками минимум 30 солдат.

Во всех этих источниках горожане предстают сочувствующими, но по большей части пассивными. Они по-разному выражали поддержку императорской семье. Долли Фикельмон, русская жена австрийского посла, писала, что народ, «для которого царская обитель – святыня, взирал на пожар с глубокой скорбью и в гробовом молчании». Американский посол Даллас сходится с ней во мнении, заметив, что пожар «ни в коем случае не нарушил общее спокойствие города». Жуковский подтверждал на основе нескольких источников, что народ стоял «бесчисленною толпою в мертвом молчании» за «цепью полков». «Объятая благоговейною скорбью, толпа стояла неподвижно; слышны были одни глубокие вздохи, и все молились за государя». Писатель Александр Павлович Башуцкий свидетельствовал, что на их лицах, когда они наблюдали за пожаром, виделось не праздное любопытство «народных масс в минуты необыкновенных явлений», а «грусть»: «Их мрачная неподвижность и благоговейное безмолвие, подчас прерываемые вздохами, придавали этому зрелищу вид той горестной и важной минуты, когда друзья расстаются с отходящим другом». Орлов вспоминал, что кое-кто из толпы хотел помочь бороться с огнем или заявлял о том, что нужно построить три дворца вместо одного утраченного. «Вот наша Россия: какая страна, какой народ!» Есть ли в этом мифотворчество? Наверняка. Но какой режим не воспользуется подобным кризисом?

Пожар утих к утру 19-го, хотя, согласно некоторым источникам, продолжал тлеть еще неделю или дольше. В конце концов остались лишь обугленные стены. Жуковский передает благоговение, которое вселяла эта картина:

Смотря на сии обгорелые стены, в коих за несколько дней блистало такое великолепие, кипела такая жизнь и кои теперь так пусты и мрачны, ощущаешь в душе невольное благоговение; не знаешь, чему дивиться, величию ли того, что погибло и что в самых развалинах своих является еще столь твердым; могуществу ли силы, которая так легко и так быстро уничтожила то, что казалось вечным.

Башуцкий яркой метафорой передавал впечатление от этого зрелища: остов «пасмурно стоял, как воин, могучий, но израненный и очерненный дымом неслыханной битвы, с распавшимся на части шлемом, с раздробленным панцирем».

Так выглядел знаменитый Зимний дворец 19 декабря 1837 года.

Случившееся после

После пожара было много неотложных дел. Одной из первых была задача убрать то, что осталось от старого дворца. За оставшимися стенами все было завалено грудами обломков. Пожарные остудили железную кровлю, которую потом разобрали и сняли, чтобы потом вернуть на место. Оставшийся паркет выломали и свалили на площади, среди пепла, углей и осколков мрамора. Было нанято три сотни телег, которые каждый день вывозили разобранный мусор на Петровский остров и Царицынскую площадь (Марсово поле). Работавшие на завалах находили и людей, «заживо похороненных, других обезображенными и искалеченными». Особое впечатление производила фигура одного обгоревшего солдата: «Это был настоящий обгорелый черный уголь, в нем положительно ничего невозможно было признать, кроме человеческого контура».

Другой задачей было вознаградить участвовавших в тушении пожара за исключительное рвение при борьбе с огнем. В январе 1838 года Николай I выплатил по 300 рублей двоим спасателям, «которые во время бывшего в Зимнем Дворце пожара, с явною опасностью погибнуть, сняли сверх Иконостаса придворного Собора образ Спасителя». Не обошли вниманием и родственников погибших. Неграмотная Пелагея Степанова, вдова, подала прошение на оставшееся жалованье погибшего мужа, который был подмастерьем трубочиста, а также на пособие взамен его дохода. Видимо, она не знала, что ей уже назначили пособие в 400 рублей ежегодно и единоразовую выплату в 500 рублей. Члены дворцовой пожарной команды № 2 получили от императора за свое утраченное имущество 6584 рубля 36 копеек. Согласно одному источнику, Николай не оставил ни одного сироту или семью погибшего без щедрого вознаграждения и пособия до конца жизни.

Собрали несколько комиссий. Одна, под руководством князя В. В. Долгорукова, рассортировывала спасенные из огня вещи. По иронии судьбы, один предмет во дворце, который как раз планировалось сжечь, – поленница для отопления здания в течение долгой северной зимы, – остался совершенно невредимым. При этом дворцовый архив погиб, как и склад с ливреями и прочими пожитками слуг. Управляющий винными погребами отчитался, что ничто не пострадало, зато во втором погребе – личном императорском – во время суеты побывали солдаты, что закончилось утратой 215 бутылок (попытки князя Петра Михайловича Волконского, министра императорского дворца, найти виновных не увенчались успехом).

Другая комиссия выясняла причины возгорания. К делу приступили уже 18-го – когда пожар еще бушевал – под руководством главы Третьего отделения А. Х. Бенкендорфа. Комиссия собиралась следующие семь-восемь дней (отдохнув только на Рождество) и взяла показания у большого числа свидетелей и экспертов. И все-таки в докладе государю 28 декабря она не торопилась четко назвать причину. Отчасти трудность заключалась в том, что чертежи нужных участков были неполными, и следствию пришлось другими способами выяснять, что находилось в этих местах в тот роковой вечер. Авторы доклада перечислили несколько факторов, которые могли привести к пожару, тут же прибавив, что «все эти указания причин пожара, не быв подкреплены настоящими доводами, суть только предположения». Старания комиссии «остались безуспешными», комиссия не могла «с достоверностью указать решительных причин пожара». Таким образом, официально причина пожара осталась неизвестной.

Но следствие вела не только комиссия. Вице-президент Гофинтендантской конторы (департамента Министерства императорского двора) А. А. Щербинин подал в один день с Бенкендорфом собственный рапорт, в котором было выражено вполне определенное мнение. Его расследование показало, что при строительстве