1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

Около 10 часов вечера разбились с ужасным треском окна второго этажа, из здания вместе с клубами дыма вырвался огонь. Один очевидец на площади рассказывал, что до этого все было спокойно, снаружи не виделось ни намека на пожар. Но вдруг:

Как будто по какому-то велению, или в силу какого-либо волшебства, внезапно, неожиданно для всех, находившихся на площади, в момент одного из сильных порывов ветра, с страшным шумом и треском, как будто все разверзлось во мраке, посыпались стеклы из окон дворца, рамы вылетели горевшими на площадь, шторы на окнах все вдруг спустились, и в этот же миг огненными змейками начали взвиваться по ветру. В этот же самый момент дворец внутренно весь осветился!

От внезапного перехода от тьмы к пламени на площади «одним голосом все ахнуло». «Страшная масса» дыма повалила изнутри.

Очень многое совпало, чтобы пожар разгорелся так сильно и быстро. Дворец построили еще во времена, когда наука о предотвращении возгорания находилась в самом зачатке, во дворце находилось слишком много возгораемых материалов и слишком мало препятствий для распространения пламени. В существующих брандмауэрах (противопожарных стенах) было немало отверстий, на чердаке вообще не было перегородок, что открывало пожару дорогу во все здание. Потолок и конструкция крыши – тесно связанные стропила, балки и перекидные мосты – были деревянными и представляли собой «обильную пищу огню». Один участник событий, выросший во дворце, писал, что на чердаках находились «леса огромных деревьев, словно тесные мачты неисчислимого и сжатого в гавани флота». Когда огонь добрался до чердака, его уже ничто не могло остановить. При дворце имелись собственная пожарная бригада и запасы воды под крышей, но насосы не сработали, и огонь продолжал свой победный марш по потолкам и стенам. Силы насосов городских пожарных не хватило, чтобы достигать верхних частей здания, где огонь бушевал сильнее всего. Плюс ко всему в тот вечер пламя раздувал сильный пронизывающий ветер.

Судя по всем описаниям, пожар потрясал своим масштабом. Джордж Миффлин Даллас, в то время посол США в России, сообщал вечером 18-го, что дворец «по-прежнему пылает во всех направлениях с необузданной яростью. Это зрелище грандиозней и внушительней, чем я когда-либо видел». Поэт В. А. Жуковский подтверждал: «Зрелище, по сказанию очевидцев, было неописанное: посреди Петербурга вспыхнул вулкан». В этом явлении было «что-то невыразимое: дворец и в самом разрушении своем как будто неприкосновенно вырезывался со всеми своими окнами, колоннами и статуями неподвижной черной громадой на ярком трепетном пламени». Другой очевидец, гвардеец Д. Г. Колокольцев, отмечал, что вся площадь была залита цветом пламени, и тени падали только от каменных стен дворца. Окна представляли собой «какие-то огромные ворота, из которых валил этот густой дым и бушевавшим ветром разносился по воздуху». Над дворцовой крышей «составилась из дыма черная, точно грозовая, туча, которая освещалась огромнейшим на небе заревом». Другой свидетель рассказывал:

Небо переменяло свои аспекты ежеминутно; дым выбрасывался из горнила то лиловыми, то черными, то алыми облаками… Огонь хлестал из окон, каскадами лился по простенкам, бил фонтанами, взвивался, пробегался по карнизам, допытливо искал везде забытой пищи.

Композитор М. И. Глинка, дававший в тот вечер урок пения, вспоминал, что огонь освещал его квартиру так ярко, что он мог читать при его свете.

Быстро стало ясно, что дворец не спасти; оставалось только надеяться успеть вынести самое ценное имущество и прежде всего защитить соседний Эрмитаж с его огромной коллекцией произведений искусства. Николай приказал солдатам сосредоточиться на мебели и тому подобном, а самое тяжелое, например статуи, бросить. «Что можно, сохраните от огня, – сказал он о покоях императрицы, – но собой прошу не рисковать». «Толпы солдат со всем жаром преданного усердия бросились в горящее здание и рассыпались по разным направлениям». Личным приоритетом для Николая были письма его жены до их брака (он якобы сказал: «Все остальное пускай горит»). Другим приоритетом были военные стяги и портреты, украшавшие Фельдмаршальский зал и Военную галерею 1812 года. Гвардейцы Преображенского полка, прибывшие в числе первых, по приказу императора быстро вынесли всё. В какой-то момент по лестницам взбегали столько солдат с кирпичами для сооружения брандмауэров на скорую руку, что остальные уже ничего не могли спустить и кто-то даже просто выкидывал менее хрупкие предметы из окон. Воцарялась анархия. Колокольцев называл положение внутри горящего дворца «полнейшим хаосом» и «настоящим безобразием», при котором «солдаты сами не знали, что они делают». Всюду дым, ничего не разобрать, мало кто понимал, где находится. «Как попали в это хаотическое пекло, совершенно растерялись». Спасенные от огня предметы – мебель, посуду, мраморные статуи, фарфоровые вазы, хрусталь, картины, часы, люстры и так далее – складывали на Дворцовой площади, у Александровской колонны, где они представляли собой странную картину вперемешку с пожитками слуг и трубочистов. Как говорят, из коллекций дворцового серебра ничего не пропало и не повредилось. В январе императрица похвалила «неимоверную заботливость», проявленную во время спасения имущества, вплоть до мелочей.

Пожар захватывал все большую площадь, и тогда важнее стало спасти Эрмитаж. Двери и окна, соединявшие его с дворцом, спешно заложили кирпичами, крытую деревянную галерею между ними снесли, оставив между зданиями только железные балки. Солдаты и пожарные сидели на балках и направляли воду на дворец, чтобы остановить огонь; несколько человек погибли, так как вспышка пламени сбросила их на землю. Всю Миллионную улицу (ведущую на северо-восток от Дворцовой площади) загромождали пожарные бригады с оборудованием. «Большое количество пожарных труб действовали безостановочно», проливая не только дворец, но и Эрмитаж. Все в округе промокли «до костей», включая императора и его брата великого князя Михаила, без чьих стараний Эрмитаж было бы не спасти. Защита Эрмитажа стала чрезвычайно опасной задачей, требующей «сверхъестественных человеческих сил». И все же с ней справились.

Во многих рассказах центральную роль играет сам император, руководивший тушением. Л. М. Баранович – инженер, участвовавший в реконструкции дворца, – отмечает, что в какой-то момент государь, «несмотря на явную опасность», прошел через Фельдмаршальский и Петровский залы «с хладнокровным спокойствием». Другой современник рассказывает, что на площади Николай был спокоен, будто отдавал приказы на учениях. Орлов подтверждает, что государь «был, можно сказать, повсюду»; «где только грозила опасность, являлся первым и удалялся только тогда, когда уже не было возможности противостоять рассвирепевшей стихии». Похоже, император впал в смятение только в церкви, хранившей много драгоценных для него воспоминаний. Орлов вспоминал, что сопровождал императора в долгом путешествии 1837 года – на пароходе, едва уцелевшем в шторме на Черном море, до самых отдаленных уголков империи на границе Турции и Персии, —

но нигде, уверяю вас, император Николай не являлся мне в таком величии, как в эту роковую ночь, когда он имел силу духа сказать себе, что власть человека, сколько бы она ни была неизмерима, не может бороться против всемогущества Божия.

Гвардеец Колокольцев рассказывал, что, когда огонь показал всю свою силу, на площади воцарилось замешательство («Все потеряли голову», – признавал он). Но стоило появиться государю

среди страшного шума, криков и гвалта, в один миг все смолкло. Весь люд, после невыразимой всеобщей суматохи, все очутилось в тиши и все оставались, как будто, в каком-то напряженном состоянии, в ожидании, что будет произнесено царем?

Отмечали и императрицу, которую муж старался защитить от потрясений. «Государыня Императрица, при виде сего