1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

(тяжелые балюстрады у буфета не выдержали давки и рухнули). Дворец стоял открытым около семи часов, до двух ночи. Толпа принесла с собой столько сырости и духоты, что стены, колонны, скульптуры и паркетные полы набухли, и потребовалось еще 35 тысяч рублей на реставрацию. И все же праздник удался на славу. «Беспримерная» реставрация, сообщал Башуцкий, «повсюду теперь составляет предмет разговоров и изумления».

Внешне дворец практически ничем не отличался от старого; мало изменились многие помещения в сравнении с допожарными. Домашнюю церковь императорской семьи восстановили как можно ближе к оригиналу – из‑за особого отношения членов семьи к этому священному месту. Помещения, которые строились или ремонтировались несколько лет назад, – например, Фельдмаршальский и Петровский залы – восстанавливались легче, и изменения в них были невелики. В основном наблюдатели отмечали сходство. Колокольцев говорил о возвращении «того самого дворца» так, будто ничего и не случилось. Московский митрополит Филарет, хоть и отметил некоторые изменения в церкви, тоже дивился тому, насколько новое помещение походило на прежнее: «Как видение, видишь ту же церковь, которая сгорела». И все же структурно и по убранству помещения дворца отличались от прежних. В отдельных случаях первоначальные чертежи были слишком общими, архитекторам приходилось ориентироваться на воспоминания и рисованные наброски. Изменения в одном месте приводили к другим: например, знаменитая Военная галерея удлинилась на 6 метров и стала качественно другим пространством. Теперь архитекторы ориентировались на максимальные удобство и функциональность, также они стремились разделить парадные помещения и жилые пространства. Башуцкий восклицал: «Описать работы Брюллова в Зимнем Дворце невозможно», – а в «Северной пчеле» даже предположили, что новые интерьеры «поставляют Зимний Дворец в число первейших произведений искусства». Теперь все три этажа соединялись механическими лифтами, во многие комнаты провели водопровод, и – самое, видимо, главное, – при реконструкции оборудовали центральное отопление, устранив необходимость в каминах и печах в каждой комнате и при этом выиграв больше пространства. Не забыли и о пожарной безопасности. Многие деревянные элементы заменили железными, каменными или кирпичными. Под руководством англичанина Мэттью (Матвея Егоровича) Кларка центральным элементом дворцовой структуры стали металлические конструкции. Чтобы сделать своды между балками, архитекторы использовали керамические сосуды. Эти толстостенные полые конусы обжигались 52 часа при температуре, превышающей любой пожар, и давали прочность и огнеупорность, но при этом весили намного легче кирпича. Архитекторы заказали пять миллионов таких сосудов. Короче говоря, новый дворец был тот, да не тот.

Толкование пожара как вызов и возможность

Судьба Зимнего дворца в 1837–1839 годах сочетает элементы дурного предчувствия опасности существования монархии и ощущения победы, которые ее укрепили. С одной стороны, пожар поднял неудобные вопросы: как это могло случиться и что это значит? Из-за восстания декабристов в самом начале своего правления, а также революционных событий в 1830 году в Европе Николай чутко относился к любым потенциальным поводам для народных волнений. Кто знает, с какой искры может начаться революция? С другой стороны, эта катастрофа подарила возможность показать узы, скрепляющие монархию и народ, продемонстрировать способность России собраться в одно целое. Быстрое восстановление дворца способствовало тому, что трагедия вскоре изгладилась из памяти.

Николай I переживал из‑за того, каким знамением может показаться народу случившийся пожар, о чем писала своему брату императрица Александра Федоровна. Царь якобы воскликнул: «Все это легко восстановить – нужны лишь деньги. Но позор, что его отмоет? Он останется». Императора буквально преследовал призрак пожара. В середине января, когда Зимний практически догорел, дым заметили в Эрмитаже. Император, вновь находившийся в тот вечер в театре, быстро примчался на место, но тревога оказалась ложной. Тем не менее, как утверждает один источник, Николай «ужасно рассердился» на главу Гофинтендантской конторы Щербинина и якобы хотел его арестовать, воскликнув: «Ты мне сжег дворец, сожжешь и Эрмитаж!» В дневниковой записи от 15 января современник писал: «Его величество так боится пожара, что, говорят, услыхав малейший запах дыма, встает с постели, чтобы удостовериться, в чем дело». Настроение государя улучшилось лишь с началом реконструкции и продолжающих поступать выражений народной преданности. С этой точки зрения можно понять стремление императора как можно скорее перестроить дворец и проследить, чтобы внешне он был неотличим от оригинала. Как замечает американский историк Ричард Хейвуд, единственно возможным решением было «устранить все следы катастрофы и позволить миру постепенно забыть, что она вообще стряслась».

О переживаниях Николая говорят его попытки прекратить обсуждения пожара. Как мы уже видели, «Северная пчела» и Вяземский, описывая катастрофу, задали лестный для монархии тон. В «Санкт-Петербургских ведомостях» тоже каждую неделю в течение нескольких месяцев писали о пожаре и реконструкции. Но двум текстам, написанным сразу после пожара – Жуковским на русском и Уваровым на французском, – не давали ход. «Пожар в Зимнем дворце» Жуковского, запланированный к выходу в первом выпуске «Современника» в 1838 году, император запретил с примечанием: «…Поелику довольно уже писано в публичных листках о сем несчастном событии». Заметка появилась в печати только полвека спустя. Текст Уварова «Письмо иностранному журналисту» не было опубликовано потому, что «уже появилась о том же» статья Вяземского (по крайней мере, так гласит примечание на рукописи). В каком-то смысле это правда: существующие тексты – как опубликованные, так и нет – практически ничем не различаются. Но они же указывают, что раз за разом привлекать внимание к бедствию было не в интересах Николая. Возможно, по тем же причинам официально так и не было объявлено, сколько человек погибли на пожаре. 22 декабря «Северная пчела» сообщила о тринадцати погибших; И. Корсунский предполагает, что их было больше. «Число утраченных жизней указывается по-разному», – докладывал посол Северо-Американских Соединенных Штатов Джордж Миффлин Даллас. Судя по всему, император не считал необходимым сообщать конкретные данные и вообще напоминать о жертвах. Это тоже можно рассматривать как часть кампании по нивелированию события в общественном сознании, а также, как предполагает Т. Д. Кузовкина, для сокращения разговоров о бессилии властей.

Многие упоминали о том, что дворец всем казался оплотом надежности. Как говорил Башуцкий:

Никто не хотел верить возможности подобного события, пламя не могло дерзко коснуться стен, на которых возлежат благословения величайшего народа и благословления всех народов.

Дворец был «неприкосновенным, как нам казалось». Гвардеец Колокольцев отмечал, что эта история «до того нас озадачила и поразила, что я, теперь, когда пишу эти строчки, по происшествии более 45 лет, меня при одном воспоминании того момента разбирает нервная дрожь». Такое здание, продолжал он,

такое великолепие, как Зимний дворец, обитель русского царя, сосредоточие всех надежд и упований одним днем разрушается и превращается в груду пепла. Так для меня это тогда казалось непостижимым.

«Пожар имеет в себе что-то революционное», – писал Герцен (немного в другом контексте). Не отражало ли разрушение дворца хрупкость самого царского строя? На это намекали даже его приверженцы, хоть и, пожалуй, бессознательно. Жуковский отмечал: «И вдруг это могущественное здание, со всем своим великолепием, исчезло в несколько часов, как бедная хижина». Вдруг и самодержавие, а то и сама Россия – всего лишь «бедная хижина», которая того гляди «исчезнет в несколько часов»? Если только что случилось невозможное, что теперь возможно? Башуцкий рассказывал, что еще долго после пожара «площадь с утра до вечера была наполнена толпами, в грустном раздумьи безмолвно смотревшими на величественный и печальный вид гигантского остова». Нам не известно, о чем они думали. Возможно, многие сочувствовали утрате императорской семьи. Но вдруг кто-то увидел в этом событии слабость и шаткость монархии? Американский посол Даллас с семьей подумали в начале пожара, что «мы в разгаре революции». О чем тут говорить, когда беда касается Помазанника Божьего?

Кое-кто предлагал религиозные толкования.