1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

Фельдмаршальского зала в 1833–1834 годах между каменной и деревянной стеной осталось пространство; оно нагревалось от дымоходов, проходивших через каменную стену, и от печи с неправильно проделанной отдушиной. Дерево под воздействием жара рассохлось, в нем появились трещины. В условиях усиленного огня в дворцовой лаборатории в подвале и особенно наличия лыка, которым слуги конопатили на ночь дверцу печи, чтобы не выпускать тепло, в это пространство могла проникнуть искра через отверстие в лабораторной трубе, не заложенное кирпичом. По всей видимости, какое-то время этот закуток тлел – отсюда и запах дыма, периодически пробивавшийся еще до пожара, – но, когда рухнула фальшивая зеркальная дверь, внутрь ворвался воздух. Виня во всем строителей, их небрежность и недальновидность, Щербинин перекладывал ответственность с себя и своего департамента.

Ни в одном рапорте не был назван по имени архитектор Фельдмаршальского зала Огюст Монферран, но француз сам почувствовал подозрения и отметил в письме: «Не знаю, что я могу иметь общего с пожаром дворца». Он завершил реконструкцию зала уже пять лет назад и потому был возмущен: «С этого времени я не вбил ни одного гвоздя в Зимнем дворце». Еще он сетовал, что сроки ему ставили чрезвычайно жесткие, а комиссия, занимавшаяся реконструкцией, вместо камня ради экономии выбрала дерево. Что в других странах возводили бы пять лет из камня, то в России сделали за пять месяцев. В конечном счете многие решения зависели от самого императора, который расспрашивал обо всех подробностях строительства, считая себя знатоком во всех областях. Авторы советского труда о реконструкции дворца полагают, что, поскольку официальная комиссия не стала называть виновника, это указывает на вину самого императора.

Не менее важным, чем найти причину пожара, было наделить это событие смыслом. «Северная пчела» приступила к делу уже 21 декабря со статьей, которая задаст тон будущим нарративам. В газете признавали большую утрату и говорили о «безмолвной горести», об «усердии, ревности и самоотвержении» боровшихся с огнем, о том, что император «распоряжался всеми действиями», о «благочестивой твердости» императрицы, – короче говоря, применили все основные клише, что мы видели ранее. Не забывая о европейской прессе, которую Николай привычно считал важным политическим актором, приверженцы монархии поспешили приготовить материалы для публикации за рубежом. Поэт Петр Вяземский в считаные дни сочинил и отправил в Париж статью «L’Incendie du Palais d’Hiver» («Пожар в Зимнем дворце»), опубликованную в виде брошюры в феврале 1838 года и в тот же месяц перепечатанную – полностью или частично – в двух газетах роялистов (версия на русском вышла в «Московских ведомостях» в апреле). Вновь пустив в ход те же клише и заодно напоминая о новогодней традиции приглашать подданных во дворец, Вяземский особенно подчеркивал родственные узы царя и его подданных, называя дворец источником мудрых реформ и цивилизующего воздействия. Дворец, утверждал Вяземский, – «Кремль нашей современной истории», а его хроника – итог политики почти за столетие. Но хоть разрушения и велики, есть основания для оптимизма. Как показал пример Москвы после 1812 года, болезни России могут быть сильны, но выздоравливает она быстро. Подобно фениксу, дворец словно по волшебству возродится из пепла – и, возможно, станет красивее, чем прежде. И «волшебство» этого «возрождения» само по себе было частью пропагандистских усилий.

Реставрация, или «Усердие превозмогает все»

Сразу после пожара, на исходе 1837 года Николай учредил комиссию для реставрации дворца. «Большая часть дворцового здания должна быть возобновлена так точно, как она до пожара существовала», – объявлялось в указе о ее учреждении, хотя в нем и допускались – довольно противоречиво – некие улучшения. После одобрения планов и чертежей комиссии полагалось приступить к работе «без малейшего промедления». К ней привлекли множество специалистов, но главными были Петр Андреевич Клейнмихель (по сути, руководивший всем строительством) и архитекторы Василий Петрович Стасов (отвечал за здание в целом) и Александр Павлович Брюллов (отвечал за внутреннюю отделку). По плану императора закончить нужно было чуть больше чем за год, чтобы отпраздновать Пасху 1839 года уже в восстановленном здании.

Реконструкция началась еще до образования комиссии и (не)определения причин пожара. Император приказал возвести временную крышу, чтобы защитить те стены, которые еще можно было спасти, и Стасов немедленно занялся возведением строительных лесов. Стены еще были такими горячими, что леса быстро высыхали и периодически вспыхивали, так что наблюдать за ними приходилось денно и нощно. Строители поставили вокруг участка высокий забор, внутри которого росли служебные постройки – сараи для инструментов, конторы для бригадиров и архитекторов, кухни для строительных бригад, печи для обжига гипса, полевой госпиталь и так далее. Генерал-майор Л. М. Баранович, непосредственно участвовавший в работах, сообщает, что на площадке каждый день находились не менее тысячи человек, а всего на строительстве были заняты около 10 тысяч.

Работа была тяжелой и шла чуть ли не круглые сутки. Архитекторам был брошен вызов, учитывая столь краткие сроки, так что для многих задач требовались смекалка и нестандартные подходы. Например, некоторые этапы строительства выпадали на неподходящее время года. Для ускорения просушки 52 новых стен и других конструкций внутри дворца команды соорудили десять огромных коксовых печей и двадцать вентиляторов, призванных задувать в здание горячий воздух. Оконные проемы закрывали, чтобы поддерживать температуру в 45 градусов, хотя это было вредно для рабочих и вызывало необходимость прерывать работу. Впрочем, по большому счету работа не прекращалась. Даже 1 июля, в день тезоименитства императрицы (которое отмечалось как национальный праздник), Николай приказал продолжать строительство, хотя и прислал строителям 7500 чарок водки (ранее он присылал 1200 литров водки, из чего следует, что царь умел мотивировать людей).

Дело шло споро. Уже к августу 1838 года один наблюдатель заявлял (наверняка преувеличивая), что «почти нет следа бедственного пожара». К середине октября закончили стены и крышу, леса убрали, раскрывая возобновленное здание взору горожан. Поскольку первым загорелся Фельдмаршальский зал, Николай I приказал целиком восстановить его к первой годовщине пожара – 17 декабря 1838 года. В этот день дворец частично осветили изнутри, чтобы создать впечатление, будто пожара никогда и не было. 2 февраля 1839 года заново освятили Малую церковь, а в пасхальную ночь (25–26 марта) Николай освятил новый дворец и переселился в него со всей семьей. (В тот же день – 25 марта – он одобрил прошение униатских епископов на воссоединение с православием, о чем рассказано в главе 8.) В пасхальное воскресенье вместе с тремя тысячами подданных Николай присутствовал на службе в дворцовой церкви. Конечно, работы еще хватало – например, Тронный зал, дожидавшийся мрамора из Италии, получилось освятить только в 1841 году, – но в целом труд был завершен. Нынешний Государственный Эрмитаж и есть тот самый дворец, который был открыт в 1839 году.

Освящение следовало отпраздновать, а также вознаградить участников реставрации. Шесть тысяч рабочих (тех, кто провел на площадке минимум по три месяца) получили серебряные медали, на одной стороне которых была надпись «Благодарю», а на другой (с фасадом дворца) – «Усердие все превозмогает» и «Возобновлением начат в 1838 г. и освящен в 1839 г.». Люди выше по иерархии (110 человек) получили такие же медали, но золотые, еще трое – Клейнмихель, Волконский и Долгоруков – особо украшенные. Некоторых повысили (Барановича сделали «майором от ворот», то есть назначили на должность офицера, отвечающего за пропускной режим во дворце, а Клейнмихеля – наследственным графом). Газеты восторгались щедростью Николая I: «Какая сладостная надежда должна оживлять каждого из нас при мысли, что Русский Царь проникает взором во все слои общества и награждает заслугу и усердие во всех сословиях!» Император открыл для общественности парадные залы и галереи, и один источник сообщал, что в новое здание набились 200 тысяч человек разных сословий (маловероятно, но возможно). Дважды в тот день император с семейством проходили через толпу с приветствиями и благословениями, подчеркивая близость к народу, что было основой николаевского сценария самодержавия. Народу подавали десерты с напитками