1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

Например, митрополит Филарет – по крайней мере, в частном порядке. Быть может, потрясенный тем удивительным совпадением, что он приехал из Москвы в Петербург вечером 17-го, когда только начался пожар, Филарет связывал его с рядом других недавних бедствий: землетрясением в Киеве, пожарами в Париже и Лондоне. Он писал другому священнику:

Не воздремала ли любовь наша? Не для пробуждения ли ее посылает Господь знамения грозные? <…> Заметили ль вы, что три страшные и многоубыточные пожара у трех народов разрушили то, что которому больше любезно: в Петербурге дворец, в Лондоне биржу, во Франции театр?

Филарет не мог не упомянуть о другом совпадении. Петербург, отмечал он, обезумел из‑за танцовщицы Мари Тальони, выступавшей в сезоне 1837/38 годов. «Говорят, в то самое время как она в театре бросалась в огонь, от которого должен был избавить ее бесстыдный языческий божок, – сделался пожар, истребивший дворец…» Как в таком совпадении не увидеть дурной знак?

Но и религия могла сыграть на руку Николаю I. Потребовав закончить реставрацию к Пасхе 1839 года, он соотнес идею воскресения Спасителя с воскрешением дворца. С этой точки зрения трагическое событие можно даже представить необходимым и неизбежным. Башуцкий отмечал: «Само соединение открытия дворца с торжеством Светлого Праздника заключает в себе нечто неизъяснимо радостное, исполненное роскошных надежд». Пожалуй, отчасти поэтому наблюдатели усмотрели в возвращении дворца именно чудо. «И это истинное чудо, едва непостижимое, – писал Башуцкий, – совершилось не волшебством, но действием слова, сказанного Государем, вполне постигшим свой народ». Колокольцев, оглядываясь назад, дивился: «Какие же чудеса в самом деле творились в те времена».

В целом этот опыт предоставил самодержавию блестящую возможность продемонстрировать и глубокую связь с народом, и умение его мобилизовать – тем самым воплотив то, что Кузовкина называет «утопической моделью самодержавной власти». Башуцкий подчеркивал солидарность царя и народа: «Уничтожая дом царя, разве не уничтожало безумное пламя дом каждого из его подданных?..» Прямо как в опере «Жизнь за царя», народ и правитель объединились в беде. Жуковский объявил: «И царь и его Россия с благоговением приняли новое испытание, ниспосланное им всемогущим Промыслом», – испытание, даровавшее «случай царю явить пред лицом народа своего покорность Божией власти», а народу – «с новою силою выразить любовь свою к царю». Орлов вторил мысли о величии через испытание: «По истине, не в дни счастья, или каких-нибудь торжеств, а в минуты испытания открывается, как велика наша Россия». Глядя на то, что произошло во время и после пожара, он отмечал:

Будучи свидетелем происходящего вокруг нас, приходишь к убеждению, что России нужны, как кажется, именно уроки бедствий и дни печали, чтобы узнать и оценить всю кроющуюся в ней энергию и внутреннюю силу.

Ощущение общей жертвы видно в желании многих подданных помочь реконструкции рублем, тем самым превратив пожар, как выразился сам император в рескрипте, в «случай к новым изъявлениям усердия наших верных подданных». В поразительной демонстрации народной щедрости, когда император ехал на санях через город вскоре после бедствия, неизвестный бросил ему на колени пакет с 25 тысячами рублей на реставрацию дворца и тут же пропал. Николай I отказывался от таких подарков, но подтверждал, что они «глубоко трогают наше сердце». Комментируя устремления дворянства, купцов и даже бедного народа, он говорил в письме: «Эти чувства для меня дороже Зимнего дворца». Так утверждалось общее символическое и эмоциональное участие народа и императора в создании нации.

Реставрация позволила русским уязвить скептично настроенных иностранцев. Американский посол Даллас отзывался о николаевском плане вернуться во дворец к сентябрю пренебрежительно: «Совершенно и абсолютно невозможно!» Башуцкий с удовольствием вспоминал о подобных сомнениях:

Что же скажут опытные строители и многие умные люди за границей, думавшие и писавшие, что едва ли достаточно и двадцати лет, чтобы воссоздать дворец таким, каков он был до пожара?

Нельзя сказать, что это сильно подействовало на иностранцев. У маркиза де Кюстина была возможность посетить стройку незадолго до повторного освящения, и он, хоть и признавал подвиг строителей, не мог не напомнить: чтобы успеть вовремя, «потребовались неимоверные усилия», и

каждый день уносил с собой множество жертв, но на их место тотчас вставали, дабы в свой черед погибнуть в этой бесславной битве, новые борцы, так что потери не были заметны. Меж тем единственной целью стольких жертв было удовлетворение прихоти одного человека!

То же сообщал Даллас: «Уровень смертности среди рабочих, занятых перестройкой Зимнего дворца, устрашает». И все же, посетив дворец, американский дипломат был вынужден признать, «что не может и представить, как это удалось людям за короткое время от пожара до настоящего момента».

Заключение

Пожар в Зимнем дворце в декабре – вторая большая утрата России 1837 года после гибели Пушкина в январе. Вторая сделала первую еще ощутимей. Этот пожар, писал Вяземский, был достоин пера национального поэта.

Кто из нас не пожалел вновь о том, что умолкла уже лира Пушкина? Певец всего славного в России питал особенную любовь к этому прекрасному зданию и, конечно, пролил бы поэтические слезы свои на дымящиеся развалины, если бы буря не унесла его прежде и не разбила его лиры.

Но Пушкин незаменим. А дворец еще мог возродиться, подобно фениксу, и вновь занять свое место в сердце Петербурга, где и остается по сей день.

1830‑е годы в России – время монументальных строек; особенно заслуживает внимания вторая половина десятилетия. С 1818 года шло строительство Исаакиевского собора – крупнейшего православного храма Петербурга. В 1836–1837 годах велась основная работа над возведением купола. В 1837‑м началось строительство колоссальной лестницы в Одессе, прославленной в фильме Сергея Эйзенштейна «Броненосец „Потемкин“». Также к 1837 году можно отнести начало работ над возведением огромного храма Христа Спасителя в Москве (закончен в 1883‑м, уничтожен большевиками в 1931‑м, восстановлен в 1990‑х) – в том году расселили женский монастырь на его будущей территории. В 1838 году начали возведение Нового императорского дворца в Москве (закончен в 1849‑м), где планировалось проводить масштабные приемы и процессии императорского двора. Выходит, реконструкция Зимнего – часть строительного бума, но уникальная как по скорости (храм Христа Спасителя строили почти полвека), так и тем, что это была реставрация, призванная скрыть следы пожара.

Новый Зимний дворец еще станет местом ряда драматических событий. В 1880 году бомба, пронесенная террористами-революционерами, уничтожила столовую и убила одиннадцать солдат. На следующий год в кабинете на втором этаже скончался Александр II, смертельно раненный террористами. В 1906 году Николай II не по собственной воле собрал в Тронном зале первый российский парламент, положив начало конституционному эксперименту. Ну а «штурм Зимнего» – пусть не такой драматичный и значительный эпизод, как хотелось бы советским идеологам, – стал краеугольным мифом нового государства большевиков. Может показаться, что решение перестроить Зимний дворец было неизбежным, но в конце концов и его нужно было принимать по размышлению. И принятие этого решения, и приведшая к нему катастрофа – все это случилось в 1837 году.

Итоги года

Прочитавший всю книгу целиком заслуживает больше, чем эпилог или что-то «вместо заключения». Поэтому представляю вам свою скромную версию короткой, но настоящей концовки.

Начну с Зимнего дворца. Башуцкий, рассказывая о его восстановлении, так комментировал эпоху в целом:

Время, в котором мы живем, может справедливо быть названо временем необыкновенных событий и явлений чрезвычайных. Чего не совершалось перед очами нашими? Неожиданное – делалось как будто необходимым, невозможное – возможным… <… > Разрушая созданное усилиями многих веков в мире вещественности и мышления, век текущий смело заменяет старое новым, с быстротой и силою, о которых человечество не имело прежде понятия.

Спору нет, Башуцкий преувеличивает, и тем не менее