Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков

рабов. Из них, если верить источникам, состояла «гвардия» арпината — бардиеи[531]. По словам Плутарха, «многих они убили по приказу или по знаку Мария. (…) При виде разбросанных по улицам и попираемых ногами обезглавленных трупов никто уже не испытывал жалости, но лишь страх и трепет. Больше всего народ удручали бесчинства бардиеев. Они убивали хозяев в их домах, бесчестили детей и насиловали жен» (Mar. 43. 5; 44. 9-10). Даже в новейшей литературе всерьез пишут о «значительной роли» бардиеев в событиях[532], а их численность вслед за античными авторами определяют в 4000, а то и 8000 человек[533]. Между тем эти цифры появляются впервые через два столетия после событий. К тому же вряд ли кто-то через много лет различал, идет речь о бесчинствах бардиеев или тех беглых рабов, которые подчинялись Цинне (см. App. ВС. I. 74. 343). Касательно же их роли в расправах заметим, что прямо говорится об убийстве ими только Анхария, картина убийства которого у Плутарха, как мы видели, явно искажена. Насколько этот автор превратно представляет себе ситуацию, видно из его слов (Sert. 5. 7), будто многие из рабов, действовавших по приказу Мария, успели стать людьми богатыми и влиятельными (!).

Конечно, бесчинства бардиеев и вообще беглых рабов после взятия Рима наверняка имели место, но странным образом у современника событий Цицерона мы ничего о них не слышим, хотя поводов для этого у него было достаточно, когда в 50-х гг. он обличал Клодия, использовавшего рабов для участия в беспорядках. Мимолетные упоминания о безобразиях вчерашних невольников могли позднее разрастись в «эпические» картины под впечатлением более поздних событий, например войны против Секста Помпея, которого пропаганда Октавиана изображала предводителем беглых рабов[534]. Абсурдные же рассуждения Плутарха о богатстве и влиянии «гвардейцев» Мария явно навеяны воспоминаниями о могущественных вольноотпущенниках императора Клавдия.

Забегая вперед, скажем, что после смерти арпината Цинна и Серторий расправились с беглыми рабами, воевавшими на их стороне[535]. Плутарх (Sert. 5. 6) уверяет даже, будто бы не участвовавший в репрессиях Серторий уговаривал Цинну смягчиться и возмущался жестокостями Мария, что, впрочем, больше похоже на позднейший домысел[536]. Впрочем, в том, что он к убийствам причастен не был, Плутарх скорее всего не ошибся.

А вот что рассказывает этот писатель о последующих событиях: «Отовсюду стали приходить известия, что Сулла, завершив войну с Митридатом и отвоевав провинции, плывет с большим войском на Рим. (…) Марий, изнуренный трудами, обремененный заботами, был уже слаб; его душа трепетала при мысли о новой войне и новых сражениях, весь ужас и тягость которых он знал по опыту. Думал он и о том, что не Октавий и Мерула, предводители нестройных толп мятежного сброда, грозят ему, а наступает сам Сулла, когда-то изгнавший его из отчизны, а теперь оттеснивший Митридата к Понту Эвксинскому. Перед его глазами вставали долгие странствия, опасности, преследования, гнавшие его по земле и по морю, и, сломленный этими мыслями, он впал в отчаяние. Его одолевали ночные страхи и кошмары, ему казалось, что он непрерывно слышит голос, твердящий: «Даже в отсутствие льва его логово людям ужасно»» (Mar. 45. 1,4–5).

Совершенно очевидно неправдоподобие этой картины — Марий не дожил до окончания Первой Митридатовой войны, но Плутарх «спрессовал» события[537] ради драматизации изложения. В действительности арпинат, несомненно, жаждал войны с Суллой, а вовсе не боялся ее, и собирался выступить в поход, но ему помешала болезнь, оказавшаяся смертельной. Плутарх (Mar. 45. 7) уверяет, будто Марий слег после прибытия «вестника с моря» — бесспорно, с сообщением о приближении Суллы. Это, разумеется, еще один вымысел[538] — писатель явно хотел изобразить последние дни полководца как контраст его успеху в гражданской войне[539], возмездие за убийства виднейших римлян.

Прежде чем перейти к последним дням полководца, надо сказать несколько слов о его здоровье. Сведения о нем крайне противоречивы. В молодости Марий, несомненно, отличался крепостью тела, коль скоро нес он службу отменно. Саллюстий вкладывает в его уста упоминания о полученных в боях ранах (lug. 85. 29), но неясно, это достоверное сообщение или риторический прием. Плутарх также упоминает о варикозном расширении вен на ногах: «Досадуя на то, что ноги его обезображены, он решил позвать врача и, не дав связать себя, подставил под нож одно бедро. Не шевельнувшись, не застонав, не изменившись в лице, он молча вытерпел невероятную боль от надрезов. Но когда врач хотел перейти ко второй ноге, Марий не дал ему резать, сказав: «Я вижу, что исцеление не стоит такой боли» (Mar. 6. 6–7). Когда именно это произошло, мы не знаем. Высказывалось мнение, что с 100 г. он стал предаваться пьянству, поскольку, как уже говорилось, Марий начал в те поры пить вино из канфара[540]. Возможно, он и впрямь позволял себе на пирах излишества, но вряд ли часто — репутации пьяницы у античных авторов арпинат не снискал.

Весьма любопытен пассаж Плутарха о тренировках Мария на Форуме после «отставки» во время Союзнической войны, когда он показывал молодым, «как легко владеет оружием и как крепко сидит в седле, несмотря на старость, сделавшую его тело неповоротливым, грузным и тучным» (Mar. 34. 5). Здесь столкнулись две традиции, благоприятная и враждебная Марию, которые Плутарху примирить не удалось: как мог арпинат легко владеть оружием, если стал неповоротливым, грузным и тучным? По-видимому, он и впрямь слегка располнел, но не более, коль скоро по-прежнему демонстрировал свое воинское искусство. Нет сведений и о том, чтобы тучность мешала ему во время бегства в 88 г. Однако для семидесятилетнего человека треволнения последних месяцев, равно как и скитания по бурному морю, лесам, болотам, по-видимому, не прошли даром.

«У него началось колотьё в боку, как сообщает философ Посейдоний, утверждающий, что сам навещал Мария и беседовал с ним, уже больным, о делах своего посольства[541]. А некий Гай Пизон, историк, сообщает, что Марий, после обеда, гуляя с друзьями, стал перечислять свои подвиги с самого начала и рассказывать обо всех счастливых и несчастливых переменах в своей участи и при этом сказал, что неразумно и дальше верить в удачу, а потом, попрощавшись со всеми, лег и, пролежав не поднимаясь семь дней, умер. Некоторые рассказывают, что во время болезни обнаружилось все его честолюбие, которое привело к нелепой мании: ему чудилось, будто он послан военачальником на войну с Митридатом, и потому он проделывал всякие телодвижения и часто издавал громкие крики и вопли,