Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

земле, а туалет превращен в курятник)… и список можно продолжать бесконечно. Объяснения такого сопротивления, если не прибегать к банальному обвинению в «иррациональности» жителей глубинной Мексики, обычно строятся на двух аналитических системах. Одна из них – культуралистская, утверждающая, что новшество несовместимо с уже существующими элементами местной культуры: оно не приживается, потому что в культуре нет для него пространства, следовательно, требуется предварительная подготовка, чаще всего в форме просвещения. Вторая система делает акцент на социальных факторах: считается, что предлагаемое изменение противоречит местным интересам (священника, торговца, касика, «знахаря»), которые обладают достаточным влиянием, чтобы настроить население против нововведений. Несомненно, в ряде случаев оба этих феномена существуют и объяснения имеют определенную долю истины. Однако для более глубокого анализа нужно не упускать из виду и другие факторы, непосредственно связанные с процессом сопротивления.

Во-первых, действует исторический опыт, сохраненный коллективной памятью, согласно которому перемены, навязанные извне (из чуждого, доминирующего мира), систематически оказывались вредными для интересов сообщества. Чужак (посторонний, колонизатор) воспринимается как потенциальная угроза, и всё, что он предлагает или пытается навязать, должно с самого начала оцениваться с глубочайшим подозрением: «здесь точно есть подвох». Это широко распространенное отношение в глубинной Мексике, проявляющееся по-разному в зависимости от обстоятельств: чужака избегают, могут даже агрессивно отреагировать на его присутствие или же притворяются перед ним, выслушивают и дают понять, что его предложения будут рассмотрены «как-нибудь потом».

Сопротивление имеет и еще более глубокую причину. Те нововведения, которые мы обсуждаем, и изменения, к которым приводит их принятие, зачастую означают сокращение автономии группы. Улучшенные семена, удобрения и инсектициды, действительно, могут повысить урожайность, но они ведут к большей зависимости от внешнего мира, поскольку это продукты, которые необходимо приобретать и нет возможности производить их внутри страны, как это происходит с местными семенами, полученными из собственного урожая, и с ресурсами, практическими или символическими, к которым прибегает крестьянин для обеспечения и защиты своих традиционных сельскохозяйственных культур. Ориентация на самодостаточность и необходимость сохранять ограниченные пространства культурной автономии – это важнейший контекст для понимания отказа от внешних новшеств в традиционных производственных практиках. И в других сферах действуют похожие механизмы. Например, вакцинация воспринимается как опасное и прямое вмешательство внешнего мира не только из-за своей формы, но и потому что создает зависимость: она не является частью культурного арсенала, которым располагает сообщество для решения своих проблем со здоровьем. Это не тот ресурс, который группа может производить или контролировать. Во всех подобных случаях речь идет о постоянной борьбе за контроль над культурным пространством: кто принимает решения – мы или другие и в каких сферах нашей жизни эти решения принимаются. Таким образом, консерватизм в условиях угнетенных народов – это тоже форма сопротивления, направленная на защиту права принимать собственные решения и сохранять свои культурные элементы.

Второй процесс, обеспечивающий сохранение индейских культур, – присвоение (апроприация) как процесс культурного сопротивления. В ходе этого процесса группа усваивает элементы культуры, которые были ей чужды, то есть происходят из другой культуры, как правило из навязанной, господствующей. Для того чтобы произошло присвоение, группа должна получить контроль над этими чужими культурными элементами и затем использовать их для своих собственных целей, в соответствии со своими автономными решениями. Ранее я уже упоминал случай с лошадьми у кочевых народов севера, но примеров такого процесса множество, причем различных по характеру, достаточно будет назвать несколько. Один из них – народная религия, то есть совокупность норм, верований и практик, с помощью которых подчиненные группы организуют свое отношение к сверхъестественным силам и могуществу, составляющим часть их культурной вселенной. Формально большинство населения Мексики исповедует католицизм, однако очевидно, что их представления и ритуалы во многом отличаются от догм и обрядов католической церкви. Поэтому говорят о народном католицизме и часто используют термин «синкретизм», обозначающий смешение христианских элементов с другими, главным образом мезоамериканского происхождения, присутствующими в народном католицизме. Если рассматривать этот феномен не с позиции догматической чистоты, а с точки зрения различных групп, составляющих глубинную Мексику, – индейских общин, традиционных крестьян, угнетенных и маргинальных городских групп, картина получается совсем иной. Если воспринимать эти религиозные системы как результат долгой истории господства и навязывания в религиозной сфере, то «синкретизм» понимается не как бессистемный сплав элементов из разных источников (своего рода коллаж верований), а как продукт сложного процесса присвоения, в ходе которого различные индейские сообщества сделали своими символы, знаки и практики навязанной религии, переорганизовали и переосмыслили их в рамках своей собственной религиозной матрицы. То есть они приняли эти элементы из-за колониальной ситуации, но подчиняют их схеме, которая не является христианской, а корнями уходит в мезоамериканскую религию. Эта собственная система не является неизменной: она меняется и перестраивается со временем, особенно когда принадлежит угнетенным группам. Однако существует фундаментальное различие между тем, чтобы рассматривать народную религию как механическое смешение черт разных верований и понимать ее как результат глубоких преобразований изначальной религии, которая остается собственной. Примеры из глубинной Мексики показывают, как местные жители обращаются со своей религиозностью, как они присвоили католические образы и ритуалы, придав им иной смысл, отличный от первоначального, поскольку контролируют их с собственной религиозной позиции, которая не является христианской, а выступает историческим продуктом древней мезоамериканской религии.

В других случаях основа народной религиозности действительно имеет христианское происхождение. Даже тогда обычно можно наблюдать процесс присвоения, поскольку религиозная практика контролируется, по крайней мере в значительной степени, самой общиной, а не священниками или чуждой общине церковной иерархией. Люди, занимающие ежегодные должности в местной религиозной иерархии (майордомос, фискали, топили и другие), реально контролируют многие аспекты религиозной жизни общины: у них есть ключи от храма, и они охраняют его имущество, организуют праздники и торжества согласно традициям, обладают моральным авторитетом (особенно «главные», прошедшие все ступени религиозной иерархии в общине), принимают решения о расходах на церемонии и т. д. Священники выполняют вспомогательную функцию: их присутствие необходимо для совершения определенных обрядов, но в остальном они необязательны. Опять же, в реальной современной Мексике ситуации очень разнообразны, но сложно отрицать тот факт, что значительная часть народной религиозности состоит из элементов, над которыми население имеет контроль и воплощает его в повседневной жизни.

В любой другой области можно найти примеры культурного присвоения. В одних случаях сообщество приобретает способность производить, воспроизводить или поддерживать культурные элементы, которые оно присвоило (и тогда они перестают быть чужими и становятся своими, как в упомянутых выше религиозных ситуациях). В других случаях группа не обладает такой способностью и может лишь использовать чужой культурный элемент в своих целях. Деревянный плуг, домашние животные и культуры неамериканского происхождения, многие ремесленные техники, введенные в колониальный период или позже, некоторые медицинские