Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

Конфликты, порожденные борьбой за землю, куда чаще, чем сообщает пресса, приводят к навязыванию насильственных решений. Ни Независимость, ни Реформа (уж тем более не она), ни Революция не привели к тому, чтобы отношения между воображаемой Мексикой и глубинной Мексикой перестали определяться знаком насилия ― реального, кровавого, смертельного, будь то со стороны шаек скотокрадов, банд наемных убийц или регулярных вооруженных формирований. Центральным остается конфликт за землю, однако насилие вступает в игру также для того, чтобы решать в конечном счете (в качестве единственной инстанции) избирательные споры, разногласия между общинами, религиозные противоречия и борьбу за власть любого типа. Против глубинной Мексики всегда остается последнее средство – убийство, тюрьма, поджог и пытка. По закону или вне закона.

Крест по-прежнему рядом со штыком. Всё еще есть священники-предатели, которые ревниво охраняют свою власть, не столько небесную, сколько земную и тайную. Есть фанатичные люди, которые запирают умы и унижают тела, они по-прежнему здесь. Но есть, конечно, и другие, они всегда были. Это меньшинство священников, желающее идентифицировать себя с глубинной Мексикой и порой разделяющее ее судьбу, духовенство, как внутри церкви, так и в сообществах, которым оно хочет служить. И оно перешло на эту сторону, разумеется, не без конфликтов в своих институциях. На поле сражения за души появились новые игроки. Среди них протестантские миссионеры, многие из которых – иностранцы. Они пришли в места, где живут индейцы, чтобы вызвать кровавые распри. Их индивидуалистическое мировоззрение ослеплено реальностью общинной организации. Их жизненная модель, любой мелкий городок американского Среднего Запада, – единственная и бесспорная. Индивидуализм, экономия, умеренность (как они это понимают) – высшие ценности, которые они пытаются навязать, чуждые и искусственно противопоставленные мировоззрению и социальным практикам глубинной Мексики. Также на сцене присутствуют атеистические миссионеры, активисты, те, кто стремится «пробудить сознание масс», – обратная сторона той же медали. Они считают себя, подобно другим, единственными обладателями абсолютной истины, избранными для спасения и освобождения народа. Они не пытаются понять глубинную Мексику и не считают это нужным: для них это неправильная реальность, которую надо исправить. Их борьба – не за души, а за сознания, а их доктрина – не религиозная, а «революционная». Некоторые из них умирают в борьбе, но еще больше новообращенных гибнет, пройдя через их учение. Безо всяких суждений о личных мотивах различных миссионеров ясно одно: сознание мексиканцев глубинной Мексики, их убеждения и верования продолжают отвергаться и воспринимаются как чистый лист, на котором каждый считает своим правом и обязанностью написать свое собственное послание.

Начальная школа добралась практически до всех уголков страны. Это считается победой, еще одним достижением Революции. Несомненно, доступ к систематическому образованию – это законное и неоспоримое право всех мексиканцев. Но возникает вопрос: какое образование, с каким содержанием и для чего? Школу нельзя защищать саму по себе, не учитывая степень ее ответа реальным нуждам и чаяниям тех, кто в ней учится. Были направлены усилия на создание единой школьной системы, несмотря на существование некоторых программ «особого образования» для отдельных групп и секторов населения. Ищется подход для унифицированного обучения, опираясь на вечную идеологическую установку: для укрепления нации необходимо единство общества. И результат может быть только один: школьное обучение игнорирует культуру большинства мексиканцев и стремится заменить ее, а не развивать. Это образование, задуманное и спланированное из центра, из города, из сферы власти. Образование, ориентированное на воображаемую Мексику, служащее ее интересам и в соответствии с ее убеждениями. Это образование, которое отрицает существующее и вызывает у ученика шизофреническое расщепление между его реальной жизнью и часами, проведенными в классе. Именно к этому образование так явно стремится, потому что за убеждением, будто школа – это путь к спасению, стоит более глубокая вера: то, что ты знаешь, не имеет ценности, то, что ты думаешь, не имеет смысла. Имеем смысл только мы, принадлежащие к воображаемой Мексике. Мы знаем, что тебе нужно учить, чтобы потом заменить тебя на другого.

По мере продвижения по ступеням образования разрыв между школой и глубинной Мексикой становится всё больше. Университетские модели преподавания, их парадигмы и содержание исходят извне – в лучшем случае из продвинутых центров западной цивилизации. Любая возможность органической связи со знаниями глубинной Мексики отвергается. Эта мудрость не только игнорируется – она отрицается. Архитекторы не знают традиционных строительных систем и не понимают смысла и функции тех пространств, которые не соответствуют представлениям городских слоев среднего и высшего класса. Врачи не только не знают, но и презирают народную фармакопею, юристы не имеют ни малейшего понятия о праве обычаев, регулирующем повседневную жизнь большинства мексиканцев. Агрономы не учитывают знания крестьян, продолжающих сельскохозяйственную традицию семи тысяч лет, зародившуюся здесь, с самого изобретения земледелия, экономисты игнорируют то, что происходит в «неформальных кругах», где миллионы мексиканцев решают значительную часть своих проблем выживания, потому что они этого попросту не знают. И этот список можно было бы продолжать бесконечно. Грубо говоря: подавляющее большинство мексиканских специалистов не знает страны, в которой живет. И здесь снова речь идет не о проекте развития, а о проекте замещения.

Политический порядок, созданный Революцией, исключает прямое участие большинства мексиканцев. На федеральных выборах никогда не голосовала даже половина граждан. Иногда доля реально поданных голосов была тревожно ничтожной. На муниципальных выборах, как правило, мнение жителей даже не учитывается при выдвижении кандидатов: их назначают сверху в соответствии с расстановкой сил и стратегическими интересами групп, не имеющих ничего общего с реальностью и нуждами на местах. И если это вызывает недовольство и решительные протесты, в дело вступают силы правопорядка. В этом нет ничего нового: все об этом знают. Самое тревожное – это способ рационализации происходящего и предлагаемые пути решения проблемы. Формальная демократия, развившаяся на Западе после Французской революции и принятия Конституции США, заменила в воображаемой Мексике подлинный и глубокий смысл демократии. Чуждую модель навязывают как единственно легитимную форму участия в политической жизни страны: универсальный механизм, игнорирующий формы и критерии, с помощью которых реальная жизнь большинства местных сообществ определяет доступ к власти и легитимность авторитета. Реализация избирательных прав, как они закреплены в демократической системе воображаемой Мексики, предполагает участие граждан в политической культуре, которая чужда большинству из них: понятия об авторитете и представительстве, критерии и механизмы назначения лиц, занимающих властные посты, социальные сети организаций, задействованные в этих процессах, язык и интеллектуально-эмоциональные стимулы, взывающие к участию в этом, – всё различается в конституции воображаемой Мексики и в реальности Мексики глубинной. Маргинализация политической жизни, таким образом, проистекает не только из манипуляций и противостояния внутри господствующих групп, но и из их общей и сознательной позиции не признавать и не допускать механизмы социального