Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

class="p1">В отличие от креольского национализма, национализм Революции не может игнорировать живого индейца. Индейские лица заполняют огромные полотна мексиканской школы живописи, гравюры, наследующие великое творчество Посады [137], иллюстрации учебников. Индейцы с бронзовыми лицами, с раскосыми глазами, высокими скулами одеты как крестьяне или танцуют в своих церемониальных нарядах на народных праздниках. И иногда, в какой-нибудь аллегорической сцене, они по-братски обнимаются с солдатом, тоже индейцем, метисом-рабочим в синей спецовке и инженером со светлыми волосами и ясными глазами. Народное искусство и ремесла приобретают ценность и служат знаком, утверждающим самобытность мексиканского метиса. Глубинная Мексика на мгновение показала свое подлинное лицо, и закрыть на нее глаза уже было невозможно.

И с оптимистическим изумлением мы осознали неожиданные истины. Мексика существовала как страна с потенциалом, с устремлениями, с жизнью, с собственными проблемами… Это была не просто временная или постоянная географическая локализация тела, в то время как дух находился вовне. А индейцы, метисы и креолы – это живые реалии, люди со всеми человеческими качествами… Существовали Мексика и мексиканцы… (Мануэль Гомес Морин, цит. по Монсивайсу)

Но если индейцы действительно существуют и глубинная Мексика реальна, если они обладают положительными и достойными сохранения ценностями, то цель революционной Мексики, с одной стороны, «освободить» индейца, то есть включить его в национальную культуру, а через нее – в «универсальную» (то есть западную) цивилизацию, а с другой стороны – присвоить себе все те символы глубинной Мексики, которые позволят построить собственный образ метисной страны.

Образовательный проект Хосе Васконселоса [138] является законченным выражением этих намерений. Он поддерживает монументальную живопись и ставит Кетцалькоатля рядом с Христом и Буддой. Однако он отвергает преподавание на индейских языках и выступает против любых попыток создать образование, специально адаптированное для различных индейских регионов, как предлагал Мануэль Гамио [139], аргументируя это так: «Сначала они мексиканцы, а только потом – индейцы». Даниэль Косио Вильегас [140] подытоживает цели того времени следующим образом:

Индейцы и бедняки, традиционно оставленные на обочине, должны были стать важнейшей и, кроме того, явной, видимой опорой нового общества. Поэтому следовало превозносить их добродетели и достижения: приверженность труду, умеренность, сдержанность, чувствительность, проявлявшуюся в танцах, музыке, ремеслах и театре. Но также было необходимо погрузить их в поток универсальной культуры, давая им читать великие литературные произведения человечества: Платона, Данте, Сервантеса, Гёте.

Вопрос, разумеется, выходил за рамки литературной проблемы. Погрузить индейцев и бедных «в поток универсальной культуры» – это был интеллектуальный проект, соответствующий другим уровням глобального проекта Революции. Речь шла о включении всех слоев глубинной Мексики в общество, которое устремлялось по пути модернизации по западному образцу. Для этого было жизненно важно сократить неравенство, разделявшее эти слои и тех, кто возглавлял современную Мексику, устранить нищету и наиболее очевидные лишения, ставшие результатом четырехсотлетнего процесса непрерывного угнетения и эксплуатации. Однако цель заключалась не в том, чтобы создать условия для расцвета цивилизации глубинной Мексики, мезоамериканской, потому что не была принята сама идея различия. То есть не признавалось, что национальный проект должен включать в себя индейское население как сообщество с собственной, отличной от остального мексиканского общества культурой. По сути, как будет показано в следующем разделе, различие цивилизаций не признавалось как таковое: его воспринимали как следствие неравенства, как более низкий уровень исторического развития, на котором индейцев вынудили оставаться. Если неравенство исчезнет или хотя бы уменьшится, то и различие, считалось, исчезнет вместе с ним.

Что касается индейского населения и всех слоев, составляющих глубинную Мексику, проект Революции предусматривал признание их прав, но с условием, что предоставляемые этим мексиканцам блага одновременно станут инструментами их интеграции, то есть их деиндеанизации. Возвращаются земли, отнятые за четыре столетия, но с целью модернизации традиционного сельского хозяйства и его подчинения принятой в стране программе экономического развития. В деревни и индейские общины направляют школы, но не для того чтобы в них поощряли и систематизировали знание собственной культуры, а для того чтобы преподавать элементы культуры господствующей. Расширяется доступ к медицинским услугам, но не предпринимается никаких постоянных усилий по изучению и развитию мезоамериканской медицины. Признается и ценится трудолюбие крестьян, но предполагается, что этот труд будет направлен иным способом и на цели, чуждые внутренней логике труда в глубинной Мексике. Оцениваются некоторые проявления индейской и крестьянской культуры (ремесла, художественные выражения), но как изолированные явления, вне их контекста и без намерения сделать оказанную поддержку стимулом для полноценного культурного развития общин. Признаются права на равенство, но отрицается право на различие. И вновь цивилизация глубинной Мексики оказывается исключенной из национального проекта.

Освобождение индейца через его исчезновение

Перед лицом «индейской проблемы» Революция, ставшая государством, институционализировала политический проект в отношении индейских народов и стремилась подвести под него теоретическое основание, соответствующее духу времени. Так возник индихенизм. Человеком, которого признают отцом индихенизма, считается Мануэль Гамио – первый профессиональный антрополог Мексики.

В 1916 году Гамио публикует труд Выковывая родину (Forjando patria), в котором изложены основные направления, которых будет придерживаться индихенистская политика вплоть до совсем недавнего времени. В те годы Гамио разделял взгляды культурного релятивизма, школы, зародившейся в США и довольно рано проникшей в Мексику, в значительной степени благодаря ее главному представителю Францу Боасу [141], который участвовал в создании Международной школы американской археологии и этнографии, учрежденной по случаю празднования Столетия независимости. Согласно теоретическим установкам релятивизма, культурные проявления различных народов не могут быть выстроены иерархически по одной шкале ценностей, как того требует однолинейный эволюционизм. Напротив, каждая культура должна пониматься и оцениваться в собственном контексте и любые сравнения между культурами не должны строиться на критериях превосходства и неполноценности. Эта релятивистская убежденность Гамио смягчала доминировавшие тогда мнения: о расовой неполноценности индейца, о категорическом отрицании каких-либо ценностей в индейских культурах и, как следствие, о безусловном превосходстве западной культуры во всех сферах жизни. В то же время Гамио признавал более высокий уровень развития «универсальной» (западной) культуры в сфере позитивной науки, современной технологии… и католической религии. Он соглашался с тем, что мезоамериканские народы подошли к столкновению с Европой с определенным отставанием, но при этом утверждал существование в индейских культурах «положительных» ценностей, которые следует уважать и даже включать в состав национальной культуры.

Гамио признавал культурное разнообразие Мексики, одновременно утверждая неизбежную необходимость создания однородного общества для формирования истинной родины. Однако его предложение включало в себя своего рода переходный этап, в течение которого должно было оставаться пространство для культурных особенностей различных групп, чтобы их интеграция в новую национальность происходила более устойчиво и с меньшими конфликтами. Так, он без колебаний рекомендует, чтобы этнические группы имели представительство как таковые