Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

которых росло, не имели иной альтернативы, кроме как становиться батраками на плантациях, дешевой рабочей силой, прикованной к месту долгами и насилием. И всему этому лишенный земли индеец должен был противостоять в одиночку, индивидуально, без иных средств, кроме собственной стойкости. Это была навязанная ему форма существования как либерального, современного гражданина. Юридическое равенство, еще один миф воображаемой Мексики либералов, лишь усугубило положение индейца, ликвидировав те немногие привилегии, предоставленные ему в колониальный период, прежде всего – общинную собственность на землю. Бесконечная череда индейских восстаний в защиту общинных земель будет рассмотрена подробнее позже. Но восстаний было много, по всей стране. Они были жестокими и порой затяжными.

Нация, к которой стремились, должна была подражать европейской модели, а вскоре – и североамериканской. «Для либералов, – отмечает мексиканский историк Луис Гонсалес, – существовало непреодолимое противоречие между историческим прошлым Мексики и ее будущим возвышением». Индеец воспринимался как обуза. Разрыв с прошлым считался патриотическим долгом: «Полумифическая слава ацтекских монархов относится к эпохе и цивилизации, которые могут представлять интерес лишь для антиквара», – писал журналист и поэт Хосе Мария Вихиль. Мнение Хуареса [112] о своих соплеменниках по происхождению передает историк Хусто Сьерра [113], когда утверждает, что величайшим стремлением великого реформатора было «вывести индейскую семью из морального упадка – суеверий, из унижения ментального – невежества; из унижения физического – алкоголизма, к более достойному состоянию, пусть даже и небыстро» (цит. по Луису Гонсалесу).

Любопытно, что существовали и иные взгляды. Для Максимилиана [114] «индейцы – лучшие люди в стране; плохие – те, кто зовет себя порядочными, а также священники и монахи». Он создает смешанную комиссию (из мексиканцев и европейцев) для изучения условий жизни индейцев. Ничего не происходит. Императрица Карлота издает указ об отмене телесных наказаний на плантациях, сокращает рабочий день и устанавливает ограничения на долговую кабалу. И снова ничего не происходит.

Страна, где жили столько индейцев (более 60 % населения в 1810 году), не могла всерьез претендовать на модернизацию и прогресс – так, по-видимому, думали либералы. Склонность мало продавать и покупать лишь самое необходимое делала их врагами панацеи того времени – свободной торговли и свободного предпринимательства. Их приверженность традиционным техникам отвергала нового «бога» – технологию. Некоторые догадывались о глубинных причинах: Мануэль Кастельянос считал, что индейцы были «инертны к интеллектуальному прогрессу из-за отвращения к тем, кого они называли завоевателями». В любом случае представление о роли, которую индеец играл и мог бы играть в национальном обществе, по сути, не отличалось от той, что имели энкомендерос и креолы XVIII века: индейцы – это несчастье для отечества, помеха на пути к тому, чтобы стать настоящими французами или североамериканцами, единственным, как тогда казалось, возможным способом быть мексиканцем.

Надо было что-то делать, и попытки предпринимались периодически, когда внутренние и внешние войны оставляли на это время: нужно было привлекать иммигрантов, чтобы улучшать расу, и дать стране импульс, в котором она так нуждалась. Некоторые приезжали сами, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся после спешной репатриации «гачупинов» на родину после обретения Мексикой независимости. Французы, англичане, немцы и «гринго»-американцы поспешили занять их места во главе прибыльных предприятий. Однако их приезжало мало; отсутствие безопасности в новой стране, имевшей репутацию варварской и нездоровой, отпугивала их. Пришлось предоставлять всевозможные льготы и рекламировать Мексику как землю завоеваний и быстрого обогащения. Во время первого президентства Порфирио Диаса удалось завезти чуть более 10 000 иммигрантов – итальянцев, кубинцев, канарцев, китайцев и мормонов. Сколько ни старались – светловолосые и голубоглазые так и не приехали, но хоть что-то. Важную роль играла также безопасность, которую постоянно подрывали индейские восстания. Либеральнейший доктор Мора [115] предлагал в качестве решения допускать в страну всех иностранцев, желающих обосноваться в Мексике,

принимать их при любых условиях и не останавливаться перед средствами для достижения этой цели. Как только они обоснуются на месте, необходимо также оказывать им поддержку со стороны правительства, предпочитая остальным выходцам из «цветных», во всём, что не является явным нарушением закона (цит. по М. Гонсалесу Наварро).

Годы спустя некоторые граждане, обеспокоенные судьбой индейцев и собравшиеся в Мексиканском индеанистском обществе, выражались следующим образом:

Социология учит нас, что лучший способ вывести из апатии народы, состоящие из относительно чистых рас, пока в них еще есть возможность к изменению, – это смешение. Смешение этнических элементов приводит к прогрессу. Я не знаю ни одного случая, когда цивилизованный человек «бронзовой расы» вступал бы в брак с представителем своего же народа. Все инстинктивно стремятся улучшить свою собственную расу (Франсиско Эскудеро, 1911).

Смешение, однако, не должно быть бесконтрольным:

Смешение китайца с индейцем дает наиболее вырожденное существо, физически и морально, какое только можно представить… Пусть в благодатное время приходит иностранный капитал, особенно английский, чтобы оживить наши благодарные регионы, мы встретим его с распростертыми объятиями и предоставим им все гарантии, но не приводите китайцев, ведь они и сами не приняли бы их на своей любимой родине… (Хосе Диас Сулуэта)

Национальное наследие в конечном счете принадлежало немногим, и они предпочли бы делиться им и приумножать его с белыми иностранцами, а не с темнокожими индейцами. Креэль [116] считал, что 100 000 европейских иммигрантов стоили больше, чем полмиллиона индейцев. С белыми, как утверждалось, приходили техника, дух предпринимательства, хорошие манеры и прогресс. От индейцев же можно было ждать лишь апатию, скрытую ненависть и удар в спину. Индейцы были нежелательными согражданами, несмотря на то что составляли большинство. И осмеливались заявлять, что их земли, которые были частью наследия «всех» мексиканцев, принадлежат только им и не продаются. Две цивилизации шли разными путями.

Индеец – враг

Какова же воображаемая Мексика XIX века? Это была страна, стремящаяся быть богатой и современной. Богатство понималось как естественный результат индивидуального труда и выражалось в частной собственности. Различия в уровне достатка оправдывались степенью усилий, которые каждый человек прилагал для его достижения. Это считалось личным делом, на которое не должны были влиять изначальные различия, такие как принадлежность к той или иной касте при испанском владычестве. Теперь все мексиканцы были равны, и каждый нес ответственность за свою собственную судьбу. Культурное наследие страны, включая природные ресурсы, рассматривалось как общее достояние, которым каждый мог пользоваться по-своему, в условиях свободной конкуренции, без привилегий для какой-либо группы.

Современность воображаемой Мексики была продуктом импорта. Технологические достижения должны были сыграть важную роль. «Железные дороги решат все политические, социальные и экономические вопросы, которые не смогли решить самоотверженность и кровь двух поколений», – считал Самакона [117]. Следовало подражать