Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

Бурбонские реформы [97] еще сильнее подчинили Новую Испанию, сделав ее еще более колонией. Ревизор Гальвес, посланный короной для их внедрения, затянул гайки и затронул интересы креолов во всех сферах: больше выходцев с Пиренейского полуострова на управляющих постах ― прощайте, привилегии торгового консульства и упраздненный институт мэрства, которые приносили большие доходы тем, кто их покупал, а также порядок в счетах и увеличение отправок денег в Испанию, потому что король ведет войну. Отличная почва для роста национальных устремлений креолов.

Кто родился «здесь», а не «там», получал клеймо. Здесь, на этом континенте, который Европа презирала, считая его низшим во всём: в природе и в людях. Ничего оригинального и ценного, думали в Старом Свете, не родилось в Америке, на этом деградированном континенте. И креолы были в этом числе. Их ответ покоился на двух идеологических столпах: гвадалупанизме и присвоении индейского прошлого.

В 1648 году бакалавр Мигель Санчес [98] сообщил, что изображение темнокожей Девы Марии, которому индейцы поклонялись на холме Тепеяк с 1531 года, на самом деле было чудесным образом сохранившимся свидетельством явлений самой Девы Марии индейцу по имени Хуан Диего, в которых она просила передать епископу Сумарраге свое желание, чтобы на этом месте был построен храм. Неизвестно, чтобы кто-либо упоминал об этих явлениях до бакалавра Санчеса, но культ Девы Тепеяка широко распространился, и паломники, в основном индейцы, приходили со всех мест туда, где до завоевания почитали Тонанцин [99].На самом деле, как отмечает французский историк Лафайe, имя Гваделупе было неизвестно большинству индейских паломников, приходивших на Тепеяк даже в середине XVIII века. Тем не менее история явлений была сразу же принята в Новой Испании, и гваделупский культ быстро распространился. Для креолов неоспоримым фактом было то, что Дева Мария выбрала именно эту землю среди всех других (ничего подобного не происходило с другими народами), чтобы лично оставить свой образ и попросить о почитании – это было высшим и неопровержимым доказательством легитимности (и, почему бы нет, превосходства) Мексики, Америки… и самих креолов перед Испанией и Европой. Эта убежденность была несовместима с положением граждан второго сорта, которое им отводили на их собственной родине.

Потому что Новая Испания постепенно становилась родиной для креолов. Иезуит Клавихеро [100] в начале своего произведения называет себя мексиканцем. Позже в своем тексте (на это указывает Лафайе) мексиканцами он называет только индейцев. И во многом именно Клавихеро мы обязаны восстановлением индейского прошлого, теперь уже усвоенного как прошлое самих креолов. Эта экспроприация, как и культ Гваделупе, была необходимым идеологическим процессом для подрыва основ, на которых легитимизировалось господство выходцев с Пиренейского полуострова.

Разумеется, отстаивать индейское прошлое как свое и отстаивать права современного индейца – два совершенно разных дела. Даже сам монах Сервандо Тереса де Мьер [101] не поддерживал принцип равенства и не боролся за отмену рабства и каст. В 1811 году Мексиканское консульство в Кадисских кортесах [102] описывает индейца так: «Ленивый и вялый, глупый от природы, без изобретательности и силы мысли, пьяница, плотский, нечувствительный к религиозным истинам, неспособный различать обязанности в обществе, без любви к ближнему» (цит. по М. Гонсалесу Наварро).

Способность отделять индейца прошлого от индейца настоящего – это своего рода ментальная алхимия, которая сохраняется до наших дней.

Недовольство креолов имело возможность превратиться в национальный проект благодаря совокупности внутренних и внешних факторов, среди которых решающую роль сыграла победа Франции над Испанией и падение Фердинанда VII [103]; легитимность связей между американскими королевствами и испанским королем в таких условиях можно было считать разорванной. Внутри Новой Испании креолы могли рассчитывать на постоянное недовольство индейцев и значительных групп среди метисов и каст. Именно метисы и креолы из низшего духовенства, священники из индейцев, начали восстание и поддерживали пламя независимости до 1821 года. Хотя окончательный контроль над новой нацией взяли не они, а богатые креолы, которые во время борьбы осторожно держались в стороне, не принимая открыто сторону повстанцев и порой даже поддерживая роялистов.

Независимость не принесла глубоких преобразований в новообразованном мексиканском обществе. Возможно, лишь проект Морелоса [104], выраженный в Конституции Апацингана [105], содержал элементы, которые могли бы изменить колониальную структуру, унаследованную независимой Мексикой, поскольку он предлагал сформировать базовую единицу политической организации на основе приходов, что открыло бы возможность для эффективного участия большинства населения, пусть и в рамках ортодоксального и исключительного католицизма, который Морелос, по-видимому, защищал из страха перед социальной анархией, вызванной буйством идей. Однако эти намерения остались только проектом из-за конфликтов, которые вспыхнули сразу после провозглашения Независимости и продолжались полвека, до мирной эпохи империи Порфириата.

Во многих отношениях цели независимой Мексики не сильно отличались от положений Конституции Кадиса 1812 года. В ней уже провозглашалась отмена индейских податей и исчезновение каст как категорий, устанавливающих различия в правах и обязанностях. Также, в соответствии с либеральным духом эпохи, предполагалась приватизация богатства, которая в результате реформ стала национальной реальностью. В этих и других вопросах десятилетиями ощущалось влияние испанской Конституции 1812 года, не меньше, а порой и больше, чем влияние конституционных моделей Франции и США.

Независимое национальное положение означало, с другой стороны, принципиальное изменение и положения Новой Испании. Независимость создала новую социополитическую единицу – Мексику (в некоторый момент предлагалось назвать ее «Анауак»), граждане которой становились единственными обладателями и выгодополучателями всего наследия и всех богатств, содержащихся на национальной территории. Новая идентичность, мексиканец, означала именно это: принять и быть принятым как член сообщества, которое претендует на контроль и пользование национальным наследием, охватывающим землю, ее продукты и сокровища, выгоды промышленности и торговли, пути социального восхождения и гарантии преимуществ, связанных с этим, общую защиту от чужаков, право на национальную гордость, выраженную в славе прошлого, настоящего и будущего, и обязательство разделять общую судьбу. Всё это требовало определения национального проекта, который прежде всего уточнял бы, кто такие граждане Мексики и какие условия должны быть выполнены для осуществления соответствующих прав, а также каким образом эти мексиканцы будут контролировать и распоряжаться национальным наследием, которое является их исключительной собственностью. Бурная история XIX века и в целом вся история Мексики до настоящего времени может пониматься как череда столкновений между социальными группами, борющимися за навязывание своего собственного проекта по этим вопросам или защищающимися от доминирующего проекта, навязанного против их воли и интересов.

Это трудный для разрешения вопрос, поскольку Мексика возникает из колониального общества, где различия в социальной вселенной, обусловленные присутствием двух поляризованных цивилизаций, использовались для оправдания последовательного угнетения различных меньшинств масштабным большинством.

Земля обетованная

Определение национальной территории стало первоочередным вопросом для первых граждан новой нации.