Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

В миссионерской деятельности религиозные деятели проповедовали не в наивном мире, а в обществах с формально устоявшейся религией, укоренившейся за века и глубоко переплетенной со всеми аспектами жизни. Существовали формальные сходства между некоторыми мезоамериканскими ритуальными практиками и христианскими церемониями. Некоторые видели в них следы первичной евангелизации, произошедшей за 1500 лет до прихода испанцев. Другие, в том числе Саагун, категорически отвергали такое предположение и настаивали на полном искоренении индейских религиозных идей и практик, какими бы схожими они ни казались с католическими. Эта позиция в конечном итоге и стала преобладающей. Однако на практике невозможно было избежать признания существования мезоамериканских религий и попыток их использовать как кратчайший путь к истинному обращению. Храмы и идолы уничтожались открыто: Сумаррага [90] сообщает в 1531 году, что таким образом было разрушено 500 храмов и 20 000 идолов. Но часто новые христианские храмы строились на тех же местах, где стояли древние разрушенные «куэс» [91], или возводились на пирамидах. Многие из больших святилищ, которые сейчас ежегодно привлекают множество паломников, находятся ровно там, где раньше стояли мезоамериканские храмы, куда стекались со всех концов странники. Это касается таких мест, как Тепеяк, Чальма, Амекамека, Чолула, и это лишь малая часть. Так что «идолы за алтарями» были чем-то большим, чем просто удачной метафорой.

В другом аспекте монахи были вынуждены признать танцы и песни, которые составляли неотъемлемую часть мезоамериканского ритуала. Конечно, менялись слова, вводились новые инструменты, ритмы и мелодии. Но «митотес» [92] продолжали (и продолжают) оставаться обязательным элементом религиозных празднеств.

В течение нескольких десятилетий религиозные деятели учили и использовали индейские языки для своих миссионерских задач, опасаясь тех, кто предчувствовал, что это приведет к сохранению прежних верований и искажению христианского послания. Науатль был привилегированным языком, и даже предлагалось повсеместное обучение ему, чтобы облегчить проведение проповедей по всей Новой Испании. В значительной мере современная науатлизация, наблюдаемая во многих регионах страны, является результатом скорее миссионерской деятельности, чем экспансии ацтеков. Использование индейских языков имело и другую цель: давало религиозным деятелям более эксклюзивный контроль над колонизированными, так как в целом именно они единственные владели языками побежденных. Возможность коммуникации становилась оружием контроля и господства.

Вместе с тем, территориальное разграничение доктрин и вообще миссионерской деятельности часто основывалось на административных единицах, существовавших до европейского вторжения. Это обеспечивало сохранение форм социальной организации на местном или региональном уровне, если миссионеры умели использовать их в своих целях. Даже отдельные мезоамериканские религиозные особенности, такие как существование местных божеств, нашли свое место в новой ситуации под видом святых покровителей, соответствующих каждому району, поселению или городу. Построенные часовни для почитания этих покровительственных образов становились важными ориентирами для сохранения общинной идентичности индейцев, которая усиливалась особенно тогда, когда более крупные социальные структуры были разрушены или утратили свое значение.

Постепенный отказ от первоначального миссионерского духа уже в последней трети XVI века сделал церковь в Новой Испании церковью господ. Как сказал Рикар:

То, что было основано, прежде всего и больше всего являлось испанской церковью, организованной по испанскому образцу, управляемой испанцами, в которой индейцам отводилась роль христиан второго сорта. В итоге поверх индейского христианства была наложена испанская церковь, и мексиканская церковь предстала не как порождение самой Мексики, а как продукт метрополии, нечто пришедшее извне, чуждая структура, наложенная на индейское сообщество; это не была национальная церковь – это была колониальная церковь, ведь Мексика была колонией, а не нацией.

Иезуиты, прибывшие в 1572 году, привнесли дух Контрреформации и сосредоточили свое внимание на креольском населении. Светское духовенство постепенно вытесняет монашеские ордена, а нищенствующие ордена направляются облегчать и закреплять колонизацию огромных территорий северных провинций. Нередки случаи, когда монахи обогащаются, снимают хабиты [93] и возвращаются в Испанию. Церковь вскоре становится крупнейшим латифундистом Новой Испании, особенно выделяются в этом отношении иезуиты вплоть до их изгнания [94]. Постепенно образ миссионера перестает ассоциироваться с образом защитника или, по крайней мере, прекращает быть для индейца «меньшим злом». Отчуждение между индейцами и религиозными деятелями доходит до разрыва и открытой вражды. Тем не менее происходят восстания против изгнания иезуитов, которые подавляются с необычайной жестокостью. Церковь, в разных своих проявлениях, оставалась до самого конца колониального периода ключевым институтом контроля над индейцами.

Индеец как полезный объект

Колонизация была предприятием эксплуатации. Извлечение материальных богатств стало первой и постоянной целью колонизаторского общества. Стремление к духовным целям (не противоположное материальному обогащению, но превосходящее его), которое вначале двигало религиозными деятелями, никогда не было настоящим вызовом для колониального проекта и в лучшем случае завершилось как простой идеологический аргумент, используемый в определенных обстоятельствах для оправдания угнетения, при этом его применение ни в малейшей степени не изменяло повседневную эксплуатацию.

Главным объектом эксплуатации был индеец, колонизированный. Его роль в новоиспанском обществе, помимо бесконечных юридических рассуждений, определялась как «жалкие подданные» его величества, обязанные создавать богатство, которым пользовались бы колонизаторы, здесь и по ту сторону Атлантики. Социальная, экономическая, политическая, юридическая и идеологическая организация Новой Испании была огромным и сложным аппаратом, который в конечном счете имел одну простую цель: обеспечить эксплуатацию индейцев. Индеец был полезен постольку, поскольку становился объектом эксплуатации. Он становился враждебным и опасным, когда пытался ее избежать или подорвать; он становился безразличным или игнорируемым, когда оставался в стороне от занятой Мексики – эксплуатируемой, полезной Мексики (тогда он в лучшем случае был потенциально колонизируемым).

Существовали два основных механизма использования-эксплуатации индейцев: подать и труд. Хотя оба в конечном счете зиждутся на физическом и интеллектуальном усилии индейца, различие между ними уместно, поскольку «труд» применялся на испанских предприятиях, где каждый индеец учитывался индивидуально как физическая сила, в то время как «подать» взыскивалась с богатства, созданного в общинах, с использованием всех их ресурсов: земли, форм организации, знаний, умений, всей их культуры. Это различие важно из-за последствий, которые оно имеет в терминах сохранения цивилизации в одном случае и ее разрушения ― в другом; это мы обсудим далее.

Подать была введена с самого начала, хотя ее формы и размеры изменялись в течение трех столетий. Согласно законам, она основывалась на предположении, что «открытые» земли принадлежали короне, а их коренные обитатели являлись подданными, которые возмещали, посредством уплаты податей, пользование этими землями как милостиво предоставленными им королем. В первые десятилетия колониального периода завоевателям вручались энкомьенды, которые означали право получать подать и труд определенного (большего или меньшего) числа индейцев при условии, что они