Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

вторжения. Второй аспект касается языковой политики, которую проводили мешики по отношению к покоренным народам, говорившим на языках, отличных от науатля. Не предпринималось никаких попыток навязать язык победителей. Науатлизация не входила в цели господства над другими народами.

За этими фактами, как и в случае с религиозной политикой, стоит определенное представление о «другом» (других народах, врагах или союзниках, покоренных или нет), которое не основано на восприятии их как естественно и абсолютно неполноценных. Более того, культурные различия между народами не используются для оправдания господства, потому что, если бы это было так, предпринимались бы разнообразные усилия, чтобы «оцивилизовать» побежденных. Но мы наблюдаем нечто иное: признание их образа жизни, их систем производства, религиозных верований, форм правления и языка. Ничего из этого не рассматривается как подлежащее устранению или исключению, напротив, всё это совместимо с системой и целями господства. Общая цивилизация делает возможным подчинение одного народа другому, и это не влечет за собой отрицания побежденного народа и не делает его культуру нелегитимной.

Колониальная система, установленная испанцами, имела совершенно иную природу по сравнению с формами господства, известными до того времени в Мезоамерике. В доминирующей западной идеологии, особенно ярко выраженной в Испании из-за всё еще свежего опыта Реконкисты против арабов [69], подчинение других народов с культурами, отличными от европейской, воспринималось как неоспоримое право, вытекающее из обязанности распространять христианскую веру по всему свету. Этот миссионерский импульс был особенно силен в католических странах в годы вторжения, поскольку христианство переживало раскол, вызванный Реформацией Лютера [70]. Папство в то время активно поощряло завоевательные походы, понимаемые как освободительные крестовые походы. В такой атмосфере представление о «другом» неизбежно предполагало его естественную неполноценность, вплоть до сомнений или откровенного отрицания его человеческой сущности, то есть, в тогдашней терминологии, отсутствия обладания бессмертной душой.

Эта идеологическая концепция хорошо совпадала с менее духовными интересами европейской колониальной экспансии. Она представляла собой последовательный метод аргументации, оправдывающий стремление к получению драгоценных металлов, пряностей, территорий и подчиненной рабочей силы, способной быстро обогатить метрополии. Причем подавалось это как противостоящая неверным религия, которая позволяла объединять народ под знаменем единой христианской цивилизации, и как единственная возможность спасения. Принятая колонизатором идея своего природного превосходства не ограничивалась лишь убежденностью в истинности исповедуемой веры. Она неизбежно вела к утверждению превосходства и во всех остальных сферах жизни. Материальные стремления, представления о прогрессе и человеческой деятельности, все критерии различения добра и зла, желательного и недопустимого, правильного и неправильного (в мышлении, действиях, поведении) – всё это составляло единое целое, которое в своей совокупности провозглашалось как нечто более высокое. И даже как единственно возможное наивысшее, поскольку считалось единственно истинным.

В этом идеологическом контексте, усиленном более эффективной технологией ведения войны и установления господства, чем та, которой располагали мезоамериканские народы, и поставленном на службу проекту, радикально отличавшемуся от целей доколониальных форм господства, становится очевидно, что структура власти, навязанная испанцами, а также сопутствующая система культурного контроля, внедренная в колониальное общество, представляли собой новую форму господства, ранее невиданную на этих землях как по своим методам, так и по последствиям. Отличие от прежних форм подчинения было радикальным.

Колониальный порядок, исключающий по своей природе. Он основан на несовместимости культуры колонизированного с культурой колонизатора. Цели колонизации достигаются лишь постольку, поскольку колонизированный изменяет свой образ жизни, подстраивая его под нужды и интересы колониального проекта. Однако эти необходимые изменения ведут не к включению колонизированного в господствующую культуру, а лишь к его адаптации к новому порядку в роли побежденного, колонизированного. Это различие соблюдается, потому что именно в нем заключается оправдание колониального господства.

Исключение означает, что в культуре порабощенного народа не признается ее собственная ценность. Это отвергнутая, несовместимая культура. Колонизированного подчиняют, не для того чтобы отнять у него то, что он делает или производит, а для того чтобы он делал или производил что-то другое. В этом заключается глубокое различие между колониальным порядком, навязанным в XVI веке, и прежними формами господства. В новом подчинении отрицается «другой». Его культура и его проект становятся несовместимыми, несуществующими. Установленная система культурного контроля ясно демонстрирует это исключение как результат навязывания другой цивилизации.

Сотворение «индейца»

До европейского вторжения каждый из народов, населявших территорию, которая сегодня называется Мексикой, имел собственную, четко определенную социальную и культурную (этническую) идентичность. Даже в последние десятилетия экспансии мешиков не существовало представления о подчиненных народах как о людях более низшего порядка или принципиально иных. Признавалось различие между кочевыми племенами севера, которых в целом называли «чичимеками» – термином с очевидным уничижительным оттенком. Однако даже в этом случае факт происхождения самих ацтеков от кочевников не позволял считать эти народы естественно низшими.

Индеец как понятие – это продукт установления колониального режима. До вторжения не существовало «индейцев», были отдельные народы с собственной идентичностью. Колониальное общество, напротив, основывалось на жестком разделении, противопоставлявшем и различавшем два непримиримых полюса: испанцев (колонизаторов) и индейцев (колонизированных). В рамках этой схемы особенности каждого из покоренных народов отходили на второй план и утрачивали значение, потому что единственное важное различие заключалось в делении всех их на «других», то есть на не-испанцев. В первые годы колониальной эпохи Новая Испания мыслилась как общество, состоящее из двух республик: республики индейцев и республики испанцев. Каждая из них подчинялась разным законам, которые определяли и регулировали их внутреннюю жизнь и формы взаимодействия между собой. Отношения между ними, разумеется, не строились на равных, ведь речь шла о доминирующем обществе, считавшем себя превосходящим во всех отношениях, с одной стороны, и о республике индейцев, которая, соответственно, определялась как низшая, ― с другой. Вице-король дон Луис де Веласко [71] писал в 1559 году:

Две республики, из которых состоит это королевство – республика испанцев и республика индейцев, – по своему управлению, развитию и стабильности пребывают в постоянном противоречии и конфликте, ибо сохранение первой всегда представляется как угнетение и уничтожение второй [цитируется по Гибсону].

«Естественный порядок», постулируемый Фомой Аквинским [72], прекрасно подходил в качестве идеологического обоснования неравенства, подчинения и эксплуатации «жалких слуг» – колонизированных, то есть индейцев. Категория «индеец» с самого начала несет в себе клеймо позора: она означает состояние естественного, неоспоримого и неизбежного унижения, ведь в том идеологическом климате понятие «естественное» воспринималось исключительно как не поддающийся сомнению замысел божественного провидения. Индейцы (каскан или майя, отоми или ацтек) считались заведомо низшими по отношению к белому христианину-европейцу, и эта низшая позиция предопределяла их подчиненное положение в обществе: им отводилась роль «смиренных и необходимых ног Республики». В изумлении от открытия «другого» сначала велись споры о самой человеческой природе индейцев, а как только