Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

В некоторых ключевых аспектах индейцы воспринимались не столько как низшие существа, сколько как само воплощение зла. Особенно ярко это проявлялось в отношении их религиозных воззрений и практик, которые приписывались прямому вмешательству дьявола. Считалось, что дьявол либо с незапамятных времен господствовал на этих богом забытых землях, либо своей хитростью сумел извратить плоды первоначальной евангелизации, которую иногда приписывали самому апостолу Фоме, отождествляемому с фигурой Кетцалькоатля. В любом случае «идолопоклонство» индейцев воспринималось не только как признак их природной неполноценности, но и как проявление абсолютного зла. Если по отношению к индейцу, как к низшему подданному, король был обязан проявлять отеческую заботу, то индейца, находящегося во власти дьявола, следовало преследовать, карать и подавлять. Это двойственное восприятие колонизированного позволило задействовать весь арсенал репрессивных мер, для того чтобы подчинить этого нового персонажа ― индейца, той роли, которая была ему отведена в колониальном обществе.

Бесконтрольное включение различных мезоамериканских народов в общую категорию «индейцев» привело к ряду процессов, которые фактически свели на нет многие из их уникальных особенностей и привели к их нивелированию внутри индейских общин, гораздо более выраженному, чем это было в доколониальной Мексике. Были уничтожены высшие уровни социальной организации мезоамериканских обществ – те, что соответствовали государствам, поместьям и более крупным этническим объединениям, выходящим за рамки местной общины. Физическому уничтожению подверглись во многих случаях представители правящих слоев: жрецы и мудрецы, военные и политические вожди. Лишь в пределах местной общины смогли выжить некоторые старые формы власти, теперь уже опосредованные и поставленные на службу интересам колонизации. В первые десятилетия колониальной эпохи территориальные единицы бывшей «империи» ацтеков, определявшиеся через центр и периферию, еще использовались для сбора дани и организации принудительного труда посредством репартимьенто [73], а также c целью закрепить границы пребывания для новообращенных в христианство. Однако позднее эти деления утратили свое значение, и местная община осталась единственным социальным пространством, где было возможно сохранение каких-либо элементов мезоамериканской цивилизации[74].

Постепенно прежняя социальная стратификация индейского мира начала растворяться в сглаженном социальном пространстве, где преобладал нижний уровень, тот, который ранее занимали масеуали и субмасеуали [75]. Безусловно, в некоторых общинах продолжали существовать вожди (касики) и старейшины, превращенные в посредников колониальной власти, признанные легитимными властями и с определенными привилегиями, которые многие из них использовали для личного обогащения. Однако исторически эта группа имела только два пути: либо ассимилироваться и пополнить ряды метисов, отказавшись от своей индейской идентичности, либо утратить значение как группа посредников, потерять внутренний авторитет и слиться с массой индейцев общин, разделяя их судьбу. Тенденция к социальному уравниванию индейцев была неизбежной в условиях колониального порядка.

Многие меры индейской политики целенаправленно стремились достичь этого уравнивания. Запреты и обязанности, по крайней мере в букве закона, устанавливались одинаково для всех индейцев: подати, обязательный труд, установление границ земель, переселение жителей, организация общин, предписания в одежде, религиозные обязанности и так далее. На практике, конечно, навязывалась иная реальность, но стремление колониального общества заключалось, без сомнения, в том, чтобы сформировать единое, четко очерченное целое, охватывающее эту социальную категорию, которую по ошибке и из-за невежества с тех пор называли «индейцами».

Организация колониального общества мыслилась определенно двойственной, в которой одним – индейцам – отводилась главная роль служить и обогащать других – испанцев. Однако с самого начала этого порядка пришлось признать существование непредусмотренных групп. Сначала появились черные рабы, завезенные из Африки, которые превращались в проблему, когда убегали и становились «симарронами», скрывавшимися в отдаленных поселениях и совершавшими набеги, угрожая дорогам и торговле. Вскоре появились метисы и касты [76]– это неудобное, но необходимое смешение, которое сформировало «чернь» городов и также бесцельно скиталось по стране без закона и порядка. Несмотря на тщательно продуманные попытки классифицировать касты и определить для каждой из них четкое место в сословной иерархии колониального общества, те, кто не были ни испанцами (пиренейцами и креолами), ни индейцами, так и не получили точного положения в обществе, основанном на жесткой дихотомии: колонизаторы и колонизированные.

Хотя формально касты определялись по процентному содержанию различных кровей (американской, африканской и европейской), которые имели их представители, в реальности принадлежность к той или иной группе определялась скорее социальными, чем биологическими критериями. Несомненно, значительное количество расовых метисов, рожденных и выросших в индейских общинах, считались индейцами. Точно так же многие индейцы без примеси других кровей, покинув свои родные общины и став наемными рабочими или свободными трудящимися, нередко переходили в разряд метисов. Некоторых метисов принимали за креолов, и переход из одной социальной группы в другую зависел гораздо меньше от степени «чистоты крови», чем от других социальных факторов, среди которых особую важность имело богатство. Нищие испанцы составляли часть «черни», перепутываясь с кастами. На плантациях, в шахтах и мануфактурах мулаты и метисы часто становились надсмотрщиками и управляющими, контролировавшими и принуждавшими к труду рабов и индейцев. Если провести точный анализ, который еще предстоит осуществить, можно было бы определить принадлежность членов каст – в зависимости от региона и эпохи – к одному из двух фундаментальных миров, из которых складывалось колониальное общество: либо к индейцам, либо к испанцам. Это не означает игнорировать реальные (социальные и культурные) различия, отделявшие их друг от друга, но позволяет понять их участие в обществе Новой Испании через призму основной дихотомии колониального порядка, от которой они не могли уйти. К этому вопросу – отсутствию в Новой Испании настоящего «метисного» общества, которое представляло бы собой подлинное слияние цивилизаций Мезоамерики и Запада, – я еще не раз вернусь позже.

Основополагающее насилие

Завоевание было насильственным вторжением. Насилие (физическое, кровавое, жестокое) не было лишь первоначальным эпизодом: оно стало постоянной чертой отношений с индейскими народами с XVI века и до наших дней. Долину Анауак покорили огнем и мечом, как впоследствии и всю остальную территорию. Резня в Чолуле и у Главного Храма (Темпло Майор) стоит у истоков нашей истории: «Не иначе как были коварно убиты, не иначе как слепо погибли, без ведома своего погибли» (Флорентийский кодекс [77]).

С материальной точки зрения насилие возобладало благодаря сокрушительному превосходству оружия и боевой тактики испанцев. Диего Муньос Камарго [78] рассказывает, что тласкальтекские посланники, отправленные Кортесом [79] в Чолулу с просьбой принять испанцев с миром, сообщали, что «если их разгневать, то они люди очень свирепые, отважные и храбрые, оснащенные превосходным оружием из закаленного железа». Сам летописец добавляет:

Они говорили так,