Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

Насилие во всех своих проявлениях было неотъемлемой частью жизни Колонии. Но не как что-то аномальное, необычное или лишнее, а как необходимое условие, единственная возможная форма отношений, позволяющая подчинить индейцев власти белых. Повсеместное и тотальное насилие – отражение самой колониальной ситуации. Постоянное, укоренившееся насилие, которое пронизывает жизнь Мексики со времен обретения независимости до наших дней. Насилие и колонизация неразделимы и взаимно усиливают друг друга.

Крестом и мечом

Если сила была первым и последним ресурсом для обеспечения господства, то религия стала его неразлучной спутницей – как из-за идеологического оправдания завоевания и колонизации, так и из-за роли, которую духовенство и церковная иерархия сыграли в практическом контроле над индейским населением. Церковь имела гораздо более важную колонизаторскую функцию, чем армия, по крайней мере до последних десятилетий XVIII века.

Историки обычно выделяют первый период миссионерской деятельности в Новой Испании, который закончился около 1570 года. Это эпоха «духовной конкисты», проведенной нищенствующими орденами: францисканцами, доминиканцами и августинцами. Религиозные деятели взяли на себя задачи умиротворения и спорили между собой и с военными и гражданскими колонизаторами за контроль над индейцами. Тогда стало очевидным глубокое противоречие между духовными целями Конкисты и ее материальными интересами. Монахи сражались на разных фронтах: стремились изолировать индейцев от морально пагубного влияния испанцев; осуждали злоупотребления энкомендерос; создавали школы для формирования новой индейской христианской и покорной элиты, делая ставку на выживших детей индейской знати; а некоторые, как отмечал французский историк Робер Рикар [85], мечтали основать аборигенную церковь с индейскими епископами и священниками. Некоторые даже надеялись воплотить здесь утопию – истинное Царство Божье на земле. Однако всё это не делало миссию по евангелизации тенденцией, которая отрицает саму суть колонизации. Это была не альтернатива колонизации, а лишь другие способы и иерархии ценностей осуществлять колониальное господство. Ведь и для них индейцы оставались существами низшего порядка, вечными несовершеннолетними, душами, которые нужно спасать даже вопреки им самим и любыми доступными средствами (включая насилие), поскольку все средства считались легитимными ради таких высоких целей. Первые индейские молодые христиане были обязаны доносить на «идолопоклонство» своих соплеменников и участвовали в разрушении идолов.

И для религиозных деятелей выполнение своей миссии требовало эффективного контроля над индейским населением, так же как и для завоевателей, стремившихся к более осязаемым, немедленным мирским выгодам. Хотя общины формально подчинялись власти короля, на деле они находились в гораздо большей степени под прямым контролем монахов. Чувство собственности миссионеров по отношению к индейцам стало настолько абсолютным, что иногда они могли использовать «своих» индейцев как ударную силу, чтобы изгнать монахов других орденов, посмевших обосноваться на территориях, которые первые считали своими собственными охотничьими угодьями, пусть даже это была охота за душами. В этих внутренних конфликтах присутствовали и менее благочестивые мотивы, например пользование десятинами и разными личными услугами индейцев. Чтобы получать эти мирские выгоды, религиозные деятели не чурались применять насилие: Церковный совет 1539 года был вынужден запретить монахам арестовывать и пороть индейцев.

Работа, которую миссионеры навязали индейцам, охватывала самые разные виды деятельности. Они ввели новые культуры и техники земледелия по образцу Испании и обучили их разнообразным ремеслам, необходимым для жизни в Колонии и до того неизвестным в мезоамериканском мире. Одной из главных задач, возложенных на индейцев, было строительство церквей и монастырей, которые быстро множились по территории Новой Испании: монастыри-крепости во внутренних территориях индейских земель; роскошные церкви в городах и шахтерских поселках. Постоянно шли взаимные обвинения по этому поводу как между орденами, так и между светским и монашеским духовенством. В 1563 году монах Матурино Хильберти [86] обвинял даже самого Тату, епископа Васко де Кирогу [87], среди прочего в его увлечении строительством роскошного и бесконечного собора, что сильно вредило индейцам, живущим в районе озер Мичоакана. Индейцы восставали против чрезмерного труда, связанного со строительством религиозных зданий: Гибсон рассказывает, что в 1557 году жители Тескоко сожгли образ святого Августина и перешли к насилию против августинцев, которые собирались построить там монастырь, настолько же трудоемкий, насколько и монастырь в Акольмане. Индейцы требовали и добились возвращения францисканцев, которые, по-видимому, были менее претенциозны в своих архитектурных замыслах.

Для организации работы, сбора десятин, обеспечения вероучения и надзора за поведением новых христиан религиозные деятели активно вмешивались во внутреннюю жизнь общин. Они устанавливали ежегодные должности для обслуживания храмов, которые в какой-то мере опирались на ранее существовавшие формы местной организации; создавали братства, сильно отличающиеся от тех, что существовали в испанской республике, поскольку они не соответствовали профессиональным цехам, а несли ответственность за финансирование празднеств и предоставляли определенные гарантии своим членам, например покрытие расходов на христианское погребение. Часто под их контролем находились общественные кассы, которые собирали и отправляли индейские налоги и оставляли небольшую часть на чрезвычайные ситуации и внутренние праздники. Неудивительно, учитывая постоянное вмешательство монахов в дела общин, что они вскоре стали настоящими и единственными местными властями с почти неограниченными полномочиями назначать или смещать индейских чиновников как в гражданской сфере, так и в религиозной. За их властью встал суд святой инквизиции, проведенный впервые в 1536 году и окончательно закрепившийся – в 1571-м. Следует отметить, что в новохристианском обществе этот суд имел гораздо более широкую юрисдикцию, чем можно было бы предположить исходя из его церковного статуса.

В лучшие моменты первого периода миссионерской деятельности казалось, что возможно слияние достижений мезоамериканской и западной цивилизаций, как указывает Рикар, анализируя образовательную и исследовательскую работу францисканцев и их индейских учеников в Колехио Санта-Крус де Тлателолько. Но в самое ближайшее время эта затея была оставлена из-за враждебности со стороны короны и многих представителей самих нищенствующих орденов. Подобно проекту создания аборигенной церкви, возможный диалог цивилизаций прервался. Собор 1555 года запретил посвящать в сан индейцев, метисов и чернокожих, и лишь к середине XVII века начали появляться первые индейские священники, эпизодически, без собственного проекта и без доступа к церковной иерархии. Неумолимая реальность колониального порядка утвердилась без всяких уступок.

С другой стороны, следует учитывать, что христианизация носила поверхностный характер. По словам монаха Педро де Ганте [88], между 1524 и 1536 годами в Новой Испании было крещено пять миллионов индейцев. Только Мотолиния [89] утверждал, что крестил 400 тысяч. Последствия были предсказуемы и не остались незамеченными для самых проницательных. Об этом говорит монах Бернардино де Саагун: «Хотя проповедовали им более пятидесяти лет, если теперь предоставить их самим себе (индейцев), мне понятно, что менее чем за пятьдесят лет не останется и следа проповеди, которую им произносили».

Скромные результаты проповедей затрагивали и тех индейцев, которые получили наилучшее и наиболее твердое религиозное наставление: