Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

Обнищание и чрезмерная эксплуатация общин привели к тому, что многие индейцы покидали их, пытаясь выжить как свободные рабочие. Бремя податей и принудительного труда, произвольно навязываемые внеочередные обязательства, постоянные злоупотребления со стороны как индейских, так и испанских властей сочетались с утратой общинных земель, захватываемых латифундиями, и с низкими ценами, по которым оплачивалась продукция индейцев. Общины, остававшиеся пространством, в котором сохранялись индейская идентичность и уклад, постепенно теряли возможность содержать всех своих членов.

Потеря земель стала ключевым ограничением для общин в оккупированной Мексике – «полезной Мексике» с точки зрения колониальной эксплуатации. Асьенды стали главным инструментом этой эксплуатации. Изначально они предназначались для производства продуктов, введенных колонизаторами: пшеницы, сахарного тростника, скота и других менее значимых культур и продуктов. Однако вскоре у индейцев отобрали и важнейшие мезоамериканские культуры, такие как кукуруза и агава, а контроль над рынком этих продуктов оказался в руках латифундий. Огромные земельные массивы, накопленные ими, разумеется, были первоначально изъяты у индейских земель. В ответ на ненасытность латифундий были установлены границы земель, отведенных общинам, но в крайне ограниченном виде и без учета роста населения. Когда к середине XVII века индейское население начало восстанавливаться, дети в общинах рождались уже скорее как пеоны при асьендах, чем как сельские общинники. Кроме того, даже земли, официально закрепленные за общинами, становились объектом посягательств со стороны асьенд и часто захватывались силой или с молчаливого согласия губернаторов и индейских касиков, некоторые из них и сами стали землевладельцами. Стремительное развитие животноводства также наносило ущерб общинам: конфликты из-за того, что скот уничтожал индейские посевы, не прекращаются с XVI века и по сей день.

Земля сменила не только владельцев, но и назначение. Пшеница вытеснила кукурузу и другие традиционные культуры мильпы с лучших земель. Вода для полива доставалась испанским посевам, а не индейскому земледелию. Крупный рогатый скот, лошади, овцы и козы заняли территории, ранее использовавшиеся под сельское хозяйство, а леса вырубались в два счета. На плоскогорьях эрозия усиливалась параллельно с испанской оккупацией, неутолимой в своей жадности к древесине для строительства, дровам для домашних очагов, строительным лесам для шахт и топливу для самых разных нужд. Многие земли асьенд оставались необработанными как символ чести и богатства латифундий потомственных владельцев. Огромные площади засаживались только агавой. Производство пульке было сосредоточено в руках испанских асьенд, но потребляли его индейцы: в 1749 году было запрещено сажать агаву на землях общин. Были также завезены виноград, олива и индиго, но без заметного успеха, за исключением некоторых небольших районов.

Расширение асьенд и стремление избежать наиболее тяжелых форм колониального гнета вынудили многие общины уходить в отдаленные и труднодоступные районы, которые справедливо получили название «регионы-убежища», по терминологии Агирре Бельтрана. Однако даже там с течением времени индейцы вновь сталкивались с угрозами и захватами своих земель.

Монахи, выступавшие против энкомьенд (в частности, потому что им самим было запрещено быть энкомендеро), никогда не возражали против расширения асьенд, даже если это происходило в ущерб индейским общинам. Церковь стала крупнейшим землевладельцем Новой Испании, а иезуиты – самыми успешными и предприимчивыми владельцами латифундий. Духовные пастыри индейцев присматривали не только за душами, но также за стадами и посевами, принадлежащими этим же пастырям.

Торговля также была одним из инструментов эксплуатации индейцев. В первые годы колониального правления именно индейцы должны были обеспечивать города продовольствием, не только выплачивая подати натурой, но и продавая необходимые продукты. В 1579 году каждую индейскую семью обязали выращивать по двенадцать кур и шесть индеек, чтобы гарантировать поставки яиц и птицы для испанцев. Выращивание фруктов и овощей с чинамп на юге долины предназначалось для потребления в Мехико. Градоначальники наживались на индейцах, давая им аванс в виде ничтожной суммы за будущий урожай, который позже продавали по реальной рыночной цене, или наоборот, продавали им испанские товары, в которых те либо действительно нуждались, либо были вынуждены покупать против своей воли (известен случай, когда у индейца нашли двенадцать пар новых сапог, которые его заставили купить). Введение денежной экономики, на которой так настаивали колониальные власти, добавило еще один инструмент к целому арсеналу эксплуатации: товарный обмен всегда происходил в пользу испанцев. А если у кого-то из колонизаторов пробуждалась совесть, всегда находился кто-то вроде испанского хрониста Лопеса де Гомара [95], способный ее успокоить следующими словами:

Им дали животных, чтобы они не носили тяжести; дали шерсть, чтобы они одевались, и мясо, которого у них не было. Научили пользоваться железом и свечами, чтобы их жизнь улучшилась. Дали им деньги, чтобы они знали, что покупают и продают, что должны и что имеют. Научили их латыни и наукам, что гораздо ценнее всего серебра и золота, что у них отняли, ибо грамотность делает их настоящими людьми, а от серебра пользы мало, да и не для всех. Так что им повезло быть завоеванными, а еще больше – стать христианами.

VI

Становление нации

Независимость превратила нас в индейских гачупинов [96].

Гильермо Прието, мексиканский писатель XIX века

Креольская независимость

К концу XVII века общество колонизаторов Новой Испании представляло собой самодостаточное общество с региональными рынками, на которых обращалась местная продукция, и сельским хозяйством, находившимся в руках креолов и зажиточных метисов, которые вытеснили индейское земледелие, как отмечали Энрике Флорескано и Исабель Гомес Хиль. Так называемая полезная Мексика (именно о ней здесь идет речь) находилась в экономическом подчинении у церкви и торговцев, союзников шахтеров, землевладельцев и владельцев мануфактур. XVIII век принес новый подъем горнодобывающей промышленности, что благоприятно сказалось и на других видах деятельности. Однако атмосфера благополучия не скрывала нарастающих острых противоречий, которые впоследствии выльются в Войну за независимость.

Недовольство креолов подпитывало формирование у них нового социального самосознания. В начале XIX века численность креолов составляла около одного миллиона человек – 16 % населения Новой Испании. Их недовольство имело как давние, так и новые причины. Прежде всего креолы всегда оставались испанцами «второго сорта» на земле, где они родились. Им были закрыты высшие посты в колониальной администрации: никогда не было вице-короля из креолов, а для получения доступа хотя бы к чередованию с испанцами в высших церковных должностях им приходилось бороться. В других сферах управления креолы также находились в меньшинстве по сравнению с выходцами с Пиренейского полуострова, которые прибывали через Атлантику с королевскими назначениями. Самым удачливым из креолов доставались синекуры, самые предприимчивые могли быстро разбогатеть, а некоторые даже покупали знатные титулы. Но «настоящая» знать оставалась в Испании